Она лежала на сдвинутых стульях подсобки. Вся, некогда голубая, блузка была залита кровью. Около пострадавшей крутились двое неравнодушных. Они создавали такую кутерьму, что Иринку стало подташнивать. «Надо срочно вставать и ковылять в туалет, пока не исполнила оперу «Рыголетто» прямо здесь, на виду у таких заботливых мальчиков-одуванчиков, чем окончательно испорчу свой неземной имидж», — подумала она и с трудом поднялась. Поблагодарив Ебейда и бармена, отказавшись от их дальнейшего участия в ее передвижениях и, держась за стены, Ирина побрела к спасительному туалету.
Из Зазеркалья смотрело чудовище. Глаз не было. Присутствовали две еле различимые на бордово-синей палитре щелки. Нос, и без того не маленький, нагло оккупировал щеки от уха до уха. Тот же жадный до свободного пространства нос слился с верхней губой в страстном поцелуе. Сама верхняя губа, увеличившись в размерах, полностью поглотила нижнюю.
— Ебейдска сила… — протянула Иринка и глянула на часы. Они остановились на отметке час и девятнадцать минут, молчаливо отмечая миг столкновения.
— Очень символично… — сказала она чудищу в зеркале и плюхнулась на унитаз оплакивать судьбу-злодейку.
СКАЗ О БЛАЖЕННЫХ И УБОГИХ
Все тело болело. Нонна с трудом, хватаясь за выступы кровати и тумбочку, поднялась. Кто-то яростно колотил в дверь. «Пока я добреду открыть, у меня оторвутся все конечности…» — подумала Нонка, но самоотверженно, еле передвигая ноги, поковыляла к входной двери.
— Ты кто? — удивленно спросила она, увидев окровавленную фигуру с разбитым лицом.
— Гуинплен, — ответила Иринка и нехотя шагнула внутрь.
— Кто тебя так? Кому морду бить будем?
— Никому. Сама влепилась в дверь лобби. Начистили, блин…
— Это ты за один раз так разукрасилась?
— Нет, блин… Двадцать заходов сделала. Куда я теперь с такой мордой?
Нонка тоже пожаловалась:
— Я вообще не могу двигаться. Даже дышать полной грудью сложно. Так что… Ты не одна. Куда я теперь с таким организмом?
— Ты у нас инвалид, а я — урод. Хорошо, что Рамадан ночью начнется. Как бы мы с тобой работали?
— Никак. Я только стоять могу. И то коряво, наверное… — Нонка попыталась хохотнуть, но любой сильный вдох или выдох отдавался болью в каждой клетке организма, и получилось только слабо простонать.
— А если на сцену выйду я, то вся публика разбежится в ужасе.
Инвалид согласился:
— Тебя показывать нельзя.
Они кое-как перекурили. Нонна не могла затянуться в полную мощь, а Иринка свернуть губы трубочкой.
Рамадан Рамаданом, но сегодня они должны работать. Последнее шоу никто не отменял. Пришла мысль разжалобить Юсефа, чтобы дал «добро» не плясать сегодня. Но Нонна отказалась ползти в офис генерального, а Иринка не могла туда пойти, пока не заживет мордень. Мила и Лана вполне объяснились бы с ним на английском, но Нонна уже знала, что доверять ответственные поручения этим подругам детства нельзя.
— А чего мы мучаемся? — опомнилась Иринка. — У нас же теперь телефон есть!
— Дурынды! — простонала Нонна и, как старая больная черепаха, стремглав поползла к аппарату.
— Кстати… Пока я дверьми целовалась, никто не звонил? — с надеждой спросила Ирина, пока лидер коллектива медленно тыкала в кнопки телефона, морщась при каждом движении.
— Не-а…
Мистер Юсеф долго вникал, где двое из кордебалета могли получить сразу столько травм, сокрушался, что сегодня последний день перед Рамаданом и отсутствие шоу-программы — нонсенс.
— Девочки! Как хотите, но представление должно состояться! Пусть работают только двое! Лучше двое оставшихся в живых, чем никого, — пробубнил он и отключился.
— Стучи нашим. Пусть придут на «совет отряда», — распорядилась Нонна и со страдальческим видом положила трубку на рычаг.
Лана видела странный сон. Ее одолевали всякие страшные твари, а она бежала от них, отстреливаясь из пистолета. Выстрелы были такими громкими и пугающими, что Ланка в ужасе металась по кровати и тихо стонала.
Милке же снилось, что она находится в золотом дворце, сидит на троне, рядом два почти голых мальчика с опахалами, а у ног ее склоненные в реверансе девушки с подносами. Милка брала с подноса персик, обязательно находила там червоточинку и с раздражением бросала в открытое окно. За окном кто-то протяжно стонал всякий раз, когда туда улетал персик, и приземление фрукта происходило с неимоверным грохотом, как будто падала наковальня.