Выбрать главу

Она лежала на сдвинутых стульях подсобки. Вся, некогда голубая, блузка была залита кровью. Около пострадавшей крутились двое неравнодушных. Они создавали такую кутерьму, что Иринку стало подташнивать. «Надо срочно вставать и ковылять в туалет, пока не исполнила оперу «Рыголетто» прямо здесь, на виду у таких заботливых мальчиков-одуванчиков, чем окончательно испорчу свой неземной имидж», — подумала она и с трудом поднялась. Поблагодарив Ебейда и бармена, отказавшись от их дальнейшего участия в ее передвижениях и, держась за стены, Ирина побрела к спасительному туалету.

Из Зазеркалья смотрело чудовище. Глаз не было. Присутствовали две еле различимые на бордово-синей палитре щелки. Нос, и без того не маленький, нагло оккупировал щеки от уха до уха. Тот же жадный до свободного пространства нос слился с верхней губой в страстном поцелуе. Сама верхняя губа, увеличившись в размерах, полностью поглотила нижнюю.

— Ебейдска сила… — протянула Иринка и глянула на часы. Они остановились на отметке час и девятнадцать минут, молчаливо отмечая миг столкновения.

— Очень символично… — сказала она чудищу в зеркале и плюхнулась на унитаз оплакивать судьбу-злодейку.

СКАЗ О БЛАЖЕННЫХ И УБОГИХ

Все тело болело. Нонна с трудом, хватаясь за выступы кровати и тумбочку, поднялась. Кто-то яростно колотил в дверь. «Пока я добреду открыть, у меня оторвутся все конечности…» — подумала Нонка, но самоотверженно, еле передвигая ноги, поковыляла к входной двери.

— Ты кто? — удивленно спросила она, увидев окровавленную фигуру с разбитым лицом.

— Гуинплен, — ответила Иринка и нехотя шагнула внутрь.

— Кто тебя так? Кому морду бить будем?

— Никому. Сама влепилась в дверь лобби. Начистили, блин…

— Это ты за один раз так разукрасилась?

— Нет, блин… Двадцать заходов сделала. Куда я теперь с такой мордой?

Нонка тоже пожаловалась:

— Я вообще не могу двигаться. Даже дышать полной грудью сложно. Так что… Ты не одна. Куда я теперь с таким организмом?

— Ты у нас инвалид, а я — урод. Хорошо, что Рамадан ночью начнется. Как бы мы с тобой работали?

— Никак. Я только стоять могу. И то коряво, наверное… — Нонка попыталась хохотнуть, но любой сильный вдох или выдох отдавался болью в каждой клетке организма, и получилось только слабо простонать.

— А если на сцену выйду я, то вся публика разбежится в ужасе.

Инвалид согласился:

— Тебя показывать нельзя.

Они кое-как перекурили. Нонна не могла затянуться в полную мощь, а Иринка свернуть губы трубочкой.

Рамадан Рамаданом, но сегодня они должны работать. Последнее шоу никто не отменял. Пришла мысль разжалобить Юсефа, чтобы дал «добро» не плясать сегодня. Но Нонна отказалась ползти в офис генерального, а Иринка не могла туда пойти, пока не заживет мордень. Мила и Лана вполне объяснились бы с ним на английском, но Нонна уже знала, что доверять ответственные поручения этим подругам детства нельзя.

— А чего мы мучаемся? — опомнилась Иринка. — У нас же теперь телефон есть!

— Дурынды! — простонала Нонна и, как старая больная черепаха, стремглав поползла к аппарату.

— Кстати… Пока я дверьми целовалась, никто не звонил? — с надеждой спросила Ирина, пока лидер коллектива медленно тыкала в кнопки телефона, морщась при каждом движении.

— Не-а…

Мистер Юсеф долго вникал, где двое из кордебалета могли получить сразу столько травм, сокрушался, что сегодня последний день перед Рамаданом и отсутствие шоу-программы — нонсенс.

— Девочки! Как хотите, но представление должно состояться! Пусть работают только двое! Лучше двое оставшихся в живых, чем никого, — пробубнил он и отключился.

— Стучи нашим. Пусть придут на «совет отряда», — распорядилась Нонна и со страдальческим видом положила трубку на рычаг.

***

Лана видела странный сон. Ее одолевали всякие страшные твари, а она бежала от них, отстреливаясь из пистолета. Выстрелы были такими громкими и пугающими, что Ланка в ужасе металась по кровати и тихо стонала.

Милке же снилось, что она находится в золотом дворце, сидит на троне, рядом два почти голых мальчика с опахалами, а у ног ее склоненные в реверансе девушки с подносами. Милка брала с подноса персик, обязательно находила там червоточинку и с раздражением бросала в открытое окно. За окном кто-то протяжно стонал всякий раз, когда туда улетал персик, и приземление фрукта происходило с неимоверным грохотом, как будто падала наковальня.