— Да! Да! Еще бы они не взяли!!! Отстаньте, дайте взрослым поговорить! — подружки радостно запищали «ура» и запрыгали, держась за руки.
Счастливее этих двух девчушек в тот день, наверное, никого больше не было… Открыт путь к сцене, цветам и поклонникам. Они будут артистками со всеми вытекающими приятными последствиями!!!
…Вспоминая тот знаменательный день, Милка стояла у станка и делала растяжку. Положив ногу на станок, она наклонялась к ней и от нее, прогибалась назад и думала, что в детстве все представлялось очень красиво и радужно. А на самом деле, прежде чем выйти на сцену в большущей белой пачке, хлопать накладными ресницами и порхать, как бабочка, нужно ежедневно в течение нескольких лет пахать как лошадь.
— Милка! Милка! — услышала она зловещий шепот и застыла в позе собачки, которая высоко задрала лапу, пристроившись пописать возле столба, и тут же обнаружила прямо перед собой вожделенную кость. — Разогнись, что ли, глухомань! Ермолаич уже минут десять ждет!!!
Лана пыталась шептать, не разжимая губ и демонстративно отвернувшись в противоположную от Милки сторону, дабы не было видно, кто же нарушает так внезапно, аккурат после гневного рыка товарища Тыничкина установившуюся тишину. Ермолаич уже дымился и весь его вид говорил, что скоро произойдет взрыв эмоций и некоторым не повезет. Милка же завязывалась узлом, выполняя у станка растяжку, и не замечала, что весь ансамбль давно стоит по струнке в ожидании речи руководителя.
Борис Ермолаевич как балетмейстер-постановщик органически не переваривал в своей работе два пункта.
Пункт первый. Если он занимался постановкой нового шедевра, весь коллектив, состоящий из восьмидесяти человек, был обязан вникать в процесс и полностью растворяться в творческой работе вместе со своим руководителем. Тыничкин думает, куда и какой вставить пируэт? Ансамбль изображает коллективные усилия мысли в том же направлении. К шефу пришло вдохновение и он рьяно ставит хореографию такт за тактом? Восемьдесят танцоров, радостные и гордые за балетмейстера, с жаром учат все, что он показывает, даже если новый шедевр является сольным танцем и большинство никогда не будет исполнять его ни на сцене, ни на репетиции.
Пункт второй. Тыничкин был большим любителем красивого. Творческий человек — этим все сказано. Женская половина боялась прибавить лишний килограмм, а мужская — полысеть или выбить зуб.
Наклонившись к опорной ноге и обозревая зал в перевернутом виде, Милка набрела взглядом на разъяренного Ермолаича и поняла, что влетела сегодня по всем перечисленным пунктам.
— Эй, ты! Сама здесь, а жопа в Америке!
«Началось!» — с ужасом подумала она.
В глубоком детстве Милка заболела странной болезнью, названия которой не помнила, да и не хотела помнить. Врачи щедро вкалывали бесчисленное множество уколов, почти добившись полного атрофирования пятой Милкиной точки. Вылечить-то ее вылечили, но побочный эффект в виде лишних килограммов остался. Сей перевес в нормальной жизни не был заметен, но в хореографии, где все танцовщицы словно зубочистки, Мила явно выделялась. Светила медицинской науки советовали подождать до конца пубертатного периода: мол, когда в организме установится нормальный гормональный фон, тогда и будешь ты, Людмила, как спирохета, если уж тебе так хочется… Но по сугубо Милкиному мнению, этот самый пубертат сильно запаздывал со своим окончанием, а вот Тыничкин, вальяжно вышагивая, неотвратимо приближался…
— Я вот о чем кумекаю… Пора тебе, дорогая моя Федюнина, на диету сесть. А то уже и на ушах жир образовался… Вишь, как топорщатся…
Милка наконец разогнулась и, опустив очи долу, затравленно молчала. «На все больные точки надавил, гад… И Андрей, как назло, после болезни первый день заявился. Сейчас наслушается и вообще никогда внимания не обратит!» — сдерживала она выступающие слезы.
— Внимание, моя золотая Федюшкина! Диктую рецепт диеты собственного изобретения: килограмм кислых яблок, бутылка кефира и пачка пургена в день! Запоминай, а лучше — запиши. Эксклюзивно, только тебе секрет выдаю. Потом не только жопа в родные пенаты вернется, но и уши череп полюбят.
Народ похихикивал, закрывая рты руками.
— И еще, разлюбезная моя Федюкова, так как сейчас зима и во дворе «Современника» добрые люди залили горку для детей, я настоятельно тебе предписываю скатываться с нее ежедневно не менее пятидесяти раз. Только там вся мелюзга на подстилках да дощечках, а ты давай без этих излишеств. Самоделкин! — обратился он к танцору, по стечению обстоятельств работающему на домостроительном комбинате. — Два грузовика щебенки с тебя! Вывалишь на горку, чтоб у Федунковой стес был!