— Я тоже рекламировала, — ответила Ирина. — Если бы я знала тогда о реальных похождениях нашего наивного до безобразия «рыжика»…
— Стасика неинтересно окучивать. Оно ничье. Херушка нас за километр обходит. Волосья отращивает. Ей бы Клопа или Психа, чтобы доказать — она всех милей, румяней и белей. Что стоит только свистнуть — все побросают своих баб и к ней перебегут.
— Ага! Зато Али она заколебалась свистеть! Художественным свистом с трелями.
— Вот поэтому и бросилась на Мудю. Ашрафа трогать боязно, там — ты… А Ланка наша — мямля… Интересно, как они сейчас там общаются?
Ирина закурила.
— Нонка будет жать на то, что она несчастная дура, невезучая и перманентно никчемная. Чудовищная ошибка, бес попутал, нашло затмение от горя, забирай своего Клопа, оно мне не надо…
— А наша чистая и непорочная ему еще пенки с лезвиями два часа выбирала!
— Я бы убила Нонку!
— Поэтому она Ашрафа и трогала.
Ирина посмотрела на Милку:
— Суть не в том, что она Клопа или Ашрафа захотела. Глубже смотри. Нас тут четверо. И никому, кроме нас самих, мы здесь не нужны. Как не нужны сейчас и в России. Работы там нет, на улицах стреляют, потенциальные женихи или спиваются, или рекетируют, или уже на кладбищах лежат. Родители выкручиваются, как могут, заводы закрываются, зарплат по шесть месяцев нет. Все торгуют. А нам с нашими профессиональными навыками в области ногозадирания на рынках делать нечего. Да и места уже все там забиты. «Челночить» тоже не умеем. Куда идти работать, чтоб нормально жить? В ресторан? Задницами перед «новыми русскими» крутить и после выступления, сжав зубы, выполнять их сексуальные фантазии? Офигеваю… За каким столько лет пахать, зарабатывать мениски, растяжения и синяки, чтоб потом с таким же успехом, как и обыкновенные бабы, зажигать в постелях? Для чего вся эта нудная, тяжелая, травмоопасная работа над собой в танцевальном классе? Спать с мужиками можно и без десятков лет классического урока у станка. Сейчас, говорят, хореографии без секса не бывает… А я танцевать хочу! Просто танцевать! И получать за свой многолетний труд деньги! Можно, конечно, не работать и бизнесмена отхватить, если повезет, но где гарантия, что завтра в него не всадят обойму и ты не останешься с детьми да еще с висящими на тебе, как жене, долгами? Нет, бабы… Надо держаться друг за друга, если хотим остаться, продолжать работать, получать приличные деньги за хореографию без секса. Разосремся и все! Считай, привет, Россия-мать…
— Н-да… Продуктовые карточки, мафия, перестрелки, холодно… Пошли, стукнем Нонку по темени? Может, там замкнет чего-нибудь в правильную сторону? — горько улыбнулась Милка.
— Без толку. У Нонки всю программу менять надо. Будем держать кулаки, чтобы они там о чем-нибудь договорились. Вот если бы и Клоп отсюда исчез, дабы не мельтешить и не напоминать о неприятном событии…
Иринка и не знала, что опять выступила в роли «Предсказамуса».
— Лана, я не хотел! Клянусь Аллахом! — Клоп стоял на коленях и почти всплакнул с расстройства. — Она сама позвала… А я… Я — мужчина! Что я мог? Она передо мной и так и эдак крутилась!
Он заявился сразу после Нонны. Как они не столкнулись в дверях, осталось загадкой.
— Ну, хочешь, я ей при тебе скажу, что просто попользовался? Что ты лучше?
Лана не хотела. Она вообще ничего не желала, кроме того, чтобы все ушли и перестали ждать от нее ответов, прощений и вселенской доброты вместе с состраданием.
— Ну, Муди… — поморщилась она, — уйди, пожалуйста, а? Я не могу разговаривать.
— Я не уйду, пока ты меня не простишь! Я дурак! Глупый осел и сволочь! Виноват. Но и Нонна тоже нехорошая девушка! Как она посмела отбивать любимого у своей подруги?! Не дружи с ней!
— Ну, Муди…
— Я сказал, не дружи! Она — проститутка!
— Муди! — с укоризной проговорила Лана и стала чувствовать, что раскалывается голова. Она не могла объяснить даже самой себе, что гложет сердце больше: измена Мудика или подлость Нонки… Нужен ли ей вообще этот Мудик? Как теперь общаться с Нонной? С одной стороны она чувствовала облегчение, что появился повод сложить с себя обязанности «девушки темнокожего Тарзана». Но легко сказать: сложить… Вот он, стоит тут на коленях, жалкий и злой одновременно, требующий прощения и сваливающий вину на Нонку. Нонку, которая прекрасно понимает, что она сделала, и тут же объясняющая, что Клоп — мудак и если один раз изменил, то будет ходить налево всю жизнь. Она знает, она проверила, раскрыла Ланке глаза…