Отзвучали последние аккорды, Володя с Ольгой замерли в финальной позе обнявшись и ансамбль повернулся к Костику с немым вопросом в глазах. Отставив бадью и неторопливо закурив, он изрек:
— Ребяты! Любимые мои! Эт-то было х-харашо! Замечательно было… Особенно где ты, Вовка, Ольку раскрутил и выкинул к е… матери. И стоишь ты, когда она сольный кусок исполняет, тоже хорошо. Прямо дрож-ж-жь пробирает, как ты там стоишь!!! Хреческая статý́я!!! Но… По моему, дружескому мнению, не хватает тебе, Вов, этакой… души нараспашку. Ты же про любовь пляшешь! А у тебя энтой любви я не заметил. Вот раскрутил, выкинул к е…ням — другое дело. Все натурально, с глубоким артистизмом, аж сердце остановилось. Вот если бы, уважаемые влюбленные, весь шедевр с таким великим и непобедимым чувством…
Опять завели Джорджа Майкла, «влюбленная» пара начала изображать нечто великое и непобедимое, а Милка с Ланкой приступили к важному разговору, описывая все прелести и выгоды своего предложения. И когда был задан наболевший вопрос, а Ирина открыла рот, чтобы дать ответ, «Лошарик» молнией сорвался с почетного места, ударом кулака вырубил магнитофон, выхватил изо рта сомлевшего Сереги сигарету и, нервно пыхтя, помчался на середину класса.
— Вовочка! Не заставляй меня думать, что ты желаешь играть в сборной Италии!
Он отодвинул Балабанова от Раковой и громко скомандовал:
— А ну, дайте мне с пятой цифры, с куска ее сольного!
Пока кто-то пытался запустить магнитофон и найти пятую цифру, Костик брызгал слюной, изрыгал дым и ругался матом:
— Ну…твою мать! Ты как ее обнимаешь? Как школьник в подъезде! Смотри, как надо! Я тебя щас просветю… или просвещу… — семенил вокруг «хреческой статуи» «Лошарик», выписывая ногами замысловатые кренделя. — Где музыка, бля?!
Все оживились и приготовились посмотреть на работу настоящих профессионалов. Костик подергал ногами для разогрева мышц, сделал пару наклонов, встряхнул головой и был уже готов демонстрировать виртуозность танцев про любовь, вот только пятая цифра упорно не желала находиться. Не в силах унять профессиональный зуд, «Лошарик» махнул рукой:
— Ну и хрен с ней! Давай с любой!
Снова страдальчески завыл Джордж, Володя с безразличным видом красиво облокотился на любимый станок, Ракова замучилась от вечного и непобедимого чувства, а Костик все выжидал свою цифру номер пять. Наконец Оля застыла с одухотворенным лицом, вскинула руки к небу… и долгожданный момент выхода застоявшегося Рогова настал: как влюбленный пьяный коршун, он коварно подлетел к Ольге сзади, раскрыл руки-крылья и хищно захлопнул их у нее на талии, с разбегу ткнувшись красным «клювом» в Олькин затылок.
— Видал, итальянец, как надо обнимать любимую женщину?! — проорал, давясь пышной копной Лелькиных волос, «Лошарик».
«Влюбленная», опешив, покорно стояла и ждала дальнейших указаний, Володя, кивнув головой в ответ на реплику Костика, монотонно заелозил своей длинной ногой по станку, решив не терять время и посвятить свободные минуты хобби. «Лошарик» же сначала замер секунд на пять, а потом потянул Ольгу назад и та отдалась ведущему в танце, как настоящая профессиональная партнерша. Слившаяся воедино пара как стояла, так и легла на дощатый пол танцкласса. Громкое эхо падения заставило вздрогнуть весь ансамбль, Милку и Ланку — поперхнуться лимонадом, Серегу — пролить драгоценную водку мимо стакана, а Володю Балабанова — прекратить полировать станок и уставиться на пол, где внизу лежал Костик, вцепившись в Олькину талию, а на Костике — сама Оля с воздетыми к небу руками и с тем же одухотворенным лицом, что и до неожиданного ухода в партер. Рогов удовлетворенно храпел.
— Бли-и-и-ин, меня кто-нибудь оторвет от этого пьяноты?! — раздался среди могучего храпа жалобный стон Лели, и ансамбль рванул спасать пострадавшую от настоящего искусства.
Пока все были заняты безнадежным делом, пытаясь разогнуть намертво сцепленные Костины руки-крылья, Мила и Лана выполняли свою задачу, с лихорадочным жаром описывая возможности в стране фараонов.
— Я туда не поеду! — в конце концов услышали они и обомлели: «Она чокнутая!» — но после долгих раздумий успокоились банальным выводом, что чужая душа — потемки, и грустно доложили Нонне о своей неудаче.