Милка скакала под дружные аплодисменты, улыбалась веселым зрителям в первом ряду и тоже думала: «Какой успех, мама дорогая!», кося за подружками взглядом, боясь пропустить момент, когда нужно будет синхронно встать на стул. И когда они кокетливо, под элвисовское «О, е-е-е!», заскочили ножками на место, где обычно сидят, круглое сиденьице на Милкином стуле с треском провалилось внутрь вместе с ногой. Милка попыталась выпутаться и вынуть конечность, но злополучное сиденье застряло между ножек и забаррикадировало выходы. По инерции улыбаясь зрителям, она яростно задрыгала ногой: «Твою мать! Я когда-нибудь смогу сделать что-то без пердюмоноклей?!»
Завидев элегантные Милкины брыкания, Лана вдруг сложилась на своем стульчике пополам и, спрятав лицо за ладонями, стала трястись и повизгивать. Нонна, в отличие от Ланы, продолжала исполнять танчик, но как-то схематично: «малюсенький, непропорциональный ротик» резко раззявился во все лицо, ноги не поднимались, а руки так и приклеивались к животу.
Иринка, услышав гомерический хохот в зале, высунулась из-за портьеры и увидела животрепещущий натюрморт: красная, как рак, Милка, изображая, что заводит гигантский мотоцикл, дрыгала ногой с нанизанными на нее остатками мебели и косо улыбалась, в центре кверху жопой на своем стуле торчала Лана и фальшиво подвывала веселому мотивчику танца, а с дальнего конца сцены слышалось утробное Нонкино «а-хха-ха». «Еперный театр!» — высветилось в мозгах название данного натюрморта и, пока Иринка лихорадочно думала, как исправлять положение, старания Милки, наконец, увенчались успехом. Сиденьице выскочило и в припрыжку покатилось по сцене.
Милка на расстоянии вытянутой руки «без окуляров ни черта не бачила», как она сама и выражалась. На сцену в очках не пойдешь и всех, кто знал Милу, удивляло: как она танцует? Ведь в хореографии нужны не только ноги с руками, но и глаза желательно иметь, а у нее их практически не было. Сколько раз подводило зрение в «Современнике»! Сколько раз Милка уходила не туда, сшибая софиты и декорации!
Однажды одна из «лосяр» приболела и Тыничкин поставил Милку в первую линию. Гордая доверием, она постаралась выполнить ключевой сольный момент, высокий прыжок в шпагат с разбегу, наиболее чисто и грациозно. Взвившись вверх, отточенным движением Милка распростерла ноги в широкий шпагат, дотянула носки и красиво подняла руки. «Вот вам всем!» — злорадно думала она в полете, зная, что поза в воздухе получилась идеальная. «А то лосяры да лосяры…» Весь ансамбль, по Милкиному мнению, с сильной завистью завороженно пронаблюдал как звезда балета красиво взмыла высоко вверх, пролетела дальше, чем это было нужно и… фьють… очаровательно загремела в оркестровую яму, откуда послышался треск ломающихся стульев и стон пострадавшей виолончели.
«Современник», кое-как собравшись с силами, доплясал свою программу до антракта, так как оркестра в этот день не было, концерт давали под фонограмму, а выход из ямы осуществлялся только через сцену. То есть первую медицинскую помощь летунье можно было оказать только в перерыве, когда закроются кулисы.
Застыв в финальной позе, улыбаясь зрителям, что благодарили артистов стоя, ансамбль нервно следил за занавесом. И как только половины его сомкнулись, «Современник» во главе с Ермолаичем полетел к оркестровой яме. Там обнаружилась живая и здоровая неприятность, которая лежала на сдвинутых стульях посреди виолончелей и с энтузиазмом ревела. То, что она осталась жива, здорова, без переломов, и сподвигло Бориса Ермолаевича раз за разом в его неповторимой манере напоминать всем о Милкином полете в тартарары. «Современник» истошно ржал всякий раз, а Милка обзывала себя недотепой и испытывала желание раствориться, исчезнуть или просто лопнуть со стыда. Что делать, если не видит она барьеров, границ, четких силуэтов и кулис?!
Вот и сейчас Мила видела только движущийся предмет, да и то местами, так как свет на сцене мигал, но точно знала, что должна поймать злополучное сиденье, иначе не сможет дотанцевать танчик со стульями. Добросовестная участница кордебалета бросилась в погоню. Сиденьице катилось, четко очерчивая круг. В центре круга корчились Нонна и Лана, а третья подруга семенила за столь нужным предметом и сквозь вымученную сценическую улыбку приговаривала: