Иринка задумчиво посмотрела на швабру, которую самолично сунула в скобку дверной ручки, чтобы избавиться от Шланга во время эпопеи с Варварой.
— Нонк, отойди! Я ему щас по черепу залеплю!
— Ты что?!! Он и так с трудом смысл понимает, после такой терапии вообще дауном станет.
— Другого выхода нет. После «ночи в меланхолии» менеджмент на него волком смотрит, а тут еще и на работу не выйдет…
— Давай водой тогда! — предложила Нонка и они понеслись в ванную.
В ванной емкостей крупнее стакана не наблюдалось. Нонна и Ирина вернулись в комнату, ругая незапасливых аниматоров. Шланг вроде не спал, но как-то странно завис с полуоткрытыми глазами. На лице было написано, что он далеко.
— Нонк! Урна! — осенило Иринку и уже через несколько секунд на балдеющего Шланга обрушилась Ниагара. Он слабо замахал конечностями, открыл глаза и пришел в какое-никакое чувство, но все еще проскальзывала недоуменная неадекватность. Ниагара обрушилась второй раз, третий и четвертый, после чего кровать стала напоминать хлюпающее болото, где уже вполне активно и шустро барахтался Шлангусик.
— Не в том направлении гребем, товарищ Ахмед, — сказала Ируська, яростно работая шваброй и собирая озера воды.
По комнате вполне можно было сплавляться на плотах и устраивать регаты. Нонна рылась в шкафу, периодически выдергивая оттуда штаны и футболки.
— Твое? Не твое? — обращалась она к все еще «красивому» Шлангу.
Через десять минут кое-как одетый и причесанный на прямой пробор, с выражением «Какое все красивое, какое все зеленое!» Ахмед загадочно вплыл в раздевалку аниматоров. Девочки проследили, как за Шлангом закрылась портьера, и вздохнули с облегчением:
— Слава вам, яйца! Пошли к нашим шоу посмотреть. Столько волнений сегодня…
Звучала вступительная, музыкальная заставка. На сцене с бутылкой «Джонни Уолкера» в руке появилась точная копия знаменитого «Тома Круза» в арабском варианте. Незнакомца нельзя было назвать арабом, так как из всех признаков данной национальности присутствовали только кучерявые волосы. Голубые глаза, голливудская улыбка, сидящие, как влитые, на в меру накачанной фигуре синие джинсы. Девочки переглянулись: шоу должны были показывать Псих, Стасик, Клоп и Шланг. Этого красавчика, кудрявого «Тома Круза», никто раньше не видел.
— Всем привет! — сказал новенький. — Меня зовут Али, а это, — он указал на бутылку, — мой лучший друг Джонни Уолкер! Мы часто собираемся вместе поболтать и до того привыкли друг к другу, что жить раздельно не можем…
Нонна перестала дышать, встряхнула головой и обалдело уставилась на сцену. Это он!!! Мужчина ее мечты!!! Тот прекрасный принц, что приходил к ней в сновидениях! Правда, сейчас он без белого лимузина… Но это он! Он!!! Где ж ты бродил столько времени?
Она не сводила с него глаз, по телу разливалась истома, сладкое чувство тепла и волнения, когда он выходил на сцену после каждого скетча, объявлял о названии следующей сценки и общался со своим «Джонни Уолкером», посредством прикладывания к бутылке. С каждым разом он изображал все более и более пьяного. Народ ржал… Под конец он так хорошо «назюзюкался», что начал предлагать своего «друга» гостям, спрашивать, по какому поводу веселье и чего это все тут собрались…
Нонна не замечала, что все вокруг смеются, и все шоу просидела с глупой улыбкой, говорившей, что она сейчас в тех же далеких местах, где совсем недавно был укурившийся Шланг… Девочки толкали ее в плечо, что-то говорили на ухо, но она не реагировала. Это был он! Тот, кто устроил перелом во всей ее жизни. Это он сейчас стоял на сцене, такой красивый, такой веселый и такой желанный…
Клоп, Псих и Али изображали мужчин, ожидающих прибавления семейства в родильном отделении. «Будущие отцы» волновались: Псих молился, Клоп читал газету, а Али не отлипал от «Джонни». «За кадром» время от времени, звучал детский плач и медицинская сестра, которую играл усатый Стасик, выносила сверток. Далее следовала счастливая картина: один из «отцов» узнавал в свертке своего малыша, радостно хватал его, благодарил «сестру» и сваливал со сцены, агукая и утютюкая.
Остался один Псих, который рьяно показывал, что не в состоянии больше терпеть. Он ждал этого ребенка всю жизнь, репетировал, как будет брать его на руки, и вообще пребывал в большей, чем остальные, ажитации. Наконец, за сценой послышались истеричные крики усатой «медсестры» и через секунд пять она сама семимильными шагами просайгачила на другой конец сцены, неприлично задирая волосатые ноги и сверкая мужскими трусами «неделька» с синими попугайчиками. Зрителям стало ясно, что за несчастной со вздыбившимися усами гонится кто-то страшный и ужасный… Время шло. Стасик еще раз поорал и, как бешеная антилопа, проскакал по сцене туда-сюда.