2
Анаит снимала угол в шестиэтажном доме неподалеку от Таврического сада. Было раннее утро, и мне приходилось убивать время, расхаживая у телефона-автомата, как по заказу оказавшегося у ее подъезда. За год безвыездной жизни в районном центре я успел отвыкнуть от городских ритмов и чувствовал себя среди бурного людского мельтешения не очень уютно. Чтобы хоть немного прийти в себя, я зашел в подъезд и принялся рассматривать мраморную статую Весны, которую туда для чего-то затащили. Изваяние было довольно убогим, однако мне казалось, что кое-какая символика в нем все-таки имелась. Во всяком случае, для меня. Устав от созерцания весны, я наконец решил позвонить, и ошеломленная Анаит пулей слетела на лифте, и мы, забыв об условностях, к которым привыкли в Баку, целовались, как два школьника, впервые дорвавшиеся друг до друга. Я понимал, что в ее внешности что-то изменилось, притом кардинально, но никак не мог сообразить, что именно, и только нацеловавшись для первого раза вдосталь, внимательно пригляделся и… не увидел косы, которая в Баку была составной частью ее имиджа. Коса была заменена стрижкой каре, вместе с челкой, закрывавшей треть лба и как бы помещавшей ее лицо в раму, обработанную благородным лаком. Во всем остальном перемен не было, разве что чуточку полноты добавила, и это ей очень даже шло, поскольку сглаживало некоторые угловатости фигуры. — Я знала, что приедешь сегодня, — шептала она в перерывах между поцелуями. — А мне казалось, ты удивилась… — Удивилась, да. Но все равно знала. Даже на лекции не пошла. Ее хозяйка, Вера Федоровна, увидев меня, понимающе улыбнулась и ушла к соседке. Вера Федоровна вообще имела свойство все понимать без вопросов, и не столько потому, что заранее знала ответы, сколько в силу мудрой житейской деликатности, сразу располагая к себе какой-то особой ненавязчивой интеллигентностью, хотя и работала простой продавщицей в кондитерской неподалеку. Есть люди, которые интеллигентны не происхождением или образованием, а просто потому, что ими родились. Таким человеком и была Вера Федоровна. Не сомневаюсь, что ей бы удалось дать сто очков форы и педагогам, и психологам, и вообще многим другим умникам в понимании нас с Анаит. Мы, кстати, были поняты ею задолго до моего появления, и в тот день, как только подвернулась возможность, она сказала просто, будто извещала о приходе соседки: — Расписаться бы вам надо. А не то опять потеряетесь… Возможность подвернулась поздним вечером, когда мы вышли из комнаты изможденные, будто после восхождения на Эльбрус. Вера Федоровна нажарила нам огромную сковородку картошки и настоятельно рекомендовала поесть. Буйствовал май, и ночь была необыкновенно короткой, но мы выползли только к полудню, и Вера Федоровна, пряча улыбку и заметив, что так можно и отощать, принялась разливать борщ, который только что сварила. Умяв по две порции, мы тотчас же исчезли в комнату, и объявились, когда до отхода моего поезда оставалось полтора часа, волками набросившись на пирожки, испеченные все той же Верой Федоровной. В тот вечер я так и не уехал, потому как понимал, что отъезд будет на полуслове. Анаит, похоже, чувствовала это тоже, потому как за пирожками вдруг умолкла и даже отвела глаза, испытывая мой пристальный взгляд, и тут во мне то ли лопнуло что-то, то ли вообще взорвалось, только я взял да сказал: — Завтра пойдем заявление подавать… — Хорошо, пойдем. Только учти, у меня нет ни платья, ни туфель. И денег тоже нет. — Деньги найдем. С твоим отцом-то как будем? Только сейчас мы вспомнили о бакинском скандале и вообще, что кроме нас может существовать кто-то еще. — Какое значение это имеет теперь? — спросила она. — Ну, нет, с ним придется считаться. — Может быть, но побои я ему не прощу. — И тем не менее без него женитьба будет напоминать побег. — Для тебя это имеет значение? — Думаю, это будет иметь значение для тебя... Если бы я знал тогда, какую ошибку совершаю, настаивая на приглашении Тиграна Саркисовича, то сидел бы, набрав в рот воды, однако мне все-таки казалось, что не пригласить чернокнижника было бы гораздо хуже, чем пригласить. Сошлись на том, что Анаит позовет только Нонну Владимировну, а та пусть решает, брать ли супруга. Правда, в глубине души я все-таки надеялся, что тот встанет в позу и предаст нас анафеме. И это стало моей второй ошибкой, поскольку я посчитал, что проблема решена и настала очередь вопросов, казавшихся гораздо важнее отцовских амбиции. — Я не хочу, чтобы ты мыла полы и окна. — Что ты предлагаешь? — удивленно спросила Анаит. — Сколько тебе нужно к стипендии, чтобы не мыть чужие полы? — Не считала… Рублей шестьдесят, наверное. Я сидел на учительской ставке, более чем скромной для одного человека. О том, что она способна выдержать еще и Анаит, речи не было. — Ну, халтурки рублей на шестьдесят насобирать можно. — Не сходи с ума… — Нет, я серьезно. — А если серьезно, с халтурками не стоит спешить. — И еще я не хочу, чтобы моя жена жила в общаге, — продолжал я, не обратив внимания на ее слова. — Это я в том смысле, что ты экономии ради можешь уйти от Веры Федоровны. — Этого я сама не хочу… — И что-то вроде свадьбы придется устроить. — У отца с матерью просить не буду, — отрезала Анаит. — Моя мать, кстати, приедет вне зависимости от того, пригласят ее или нет. В крайнем случае, попрошу у нее в долг. — Ее я почему-то боюсь. — Если не обращать внимания на детали, с ней можно ладить. Мы понимали, что разговор идет совершенно сумбурный, но ничего не могли поделать. — Покажи свои туфли, — сказал я. Она достала из шкафа пару стоптанных башмачков и протянула их мне. — Пойдет. Набойки набьем и можно под венец. А платье? — Подходящего хотя бы приблизительно нет совсем. — Значит, купим или сошьем…