Часть первая. Глава четвертая
Право же, мне следовало стать старым перечником, академической занудой и предметом постоянных насмешек Розы, чтобы однажды за шахматами спросить своего закадычного приятеля Натана Раппопорта о возможностях влиять на психику человека не только с огромных расстояний, но и с того света. Это было спустя неделю после скандала по поводу Валеркиных амуров, обошедшегося мне в один гипертонический криз и сто тысяч рублей, затребованных сыном для предварительного обустройства жизни с Аглаей. Роза от проблем театрально устранилась. Раппопорт работал на кафедре физики твердого тела, был известен как неформал и сторонник эпатажных гипотез, возглавлял местное общество по изучению аномальных явлений и вообще слыл за человека с крупным прибабахом. Мой вопрос шокировал его так, что он просмотрел очевидный выигрыш в три хода, а потом начал пристально разглядывать меня поверх старомодных очков, почесывая хасидскую бородку. — С чего это ты вдруг? Я ответил не сразу. Мне никогда не приходило в голову рассказать кому-то, как Анаит спустя год после свадьбы растолкала меня ночью и сказала прямо: — У меня такое впечатление, что со мной говорят… — Кто?.. Было время белых ночей, когда я засыпаю очень трудно, но еще тяжелее пробуждаюсь, особенно по понуждению; в такие минуты меня все жутко бесит. — Кто говорит с тобой? — повторил я вопрос. — Не знаю, — ответила она. — Кто-то... Тут я вроде бы сообразил и почувствовал, как по моей спине бежит холодок. Со мной говорили тоже. То есть мне казалось, что говорили, ибо голоса я не слышал, слова будто сами образовывались в моем сознании без участия собеседника со стороны; и я вел себя, как мне было велено, но если бы меня просили повторить эти слова и то, что они значили, я бы, скорее всего, не смог, и главное я был не в силах не поступить так, как мне говорили. В ту пору, когда мои отношения с Анаит не выходили за рамки ухаживаний, я не очень обращал внимания на эти вторжения, да и были они крайне редки. Но после женитьбы интервенции участились. В такие минуты я становился подавленным и безвольным, будто кто-то простер надо мной колдовскую десницу, и самое ужасное, начинал вести себя с женой совсем не так, как надо было и как я хотел, и это было слепым подчинением все тому же голосу, который налагал на меня свое веление. Когда это случалось, наши отношения вдруг мгновенно натягивались и становились тугой тетивой. Я терял самоконтроль и орал первое, что приходило в голову. Потом жалел, терзался муками, а поскольку Анаит отходила далеко не сразу, наступало продолжительное погружение в себя. После того, как мы в очередной раз наорали в телефон друг на друга и я, распираемый бешенством, завопил, что не приеду встречать Новый год, как договаривались, она назвала меня «идиотом» и бросила трубку. И, наверное, была права. Я лежал в своей конуре и погибал от ревности, представляя, как она в отместку празднует с другими. Жизнь врозь только накапливала взаимные претензии, однако получить прописку в Ленинграде в ту пору мне было невозможно, а устроиться без оной — еще невозможнее. Правда, я ухитрился добавить к зарплате несколько десятков рублей за счет репетиторства и уроков музыки, и это позволяло Анаит продолжать снимать угол у В. Ф., как мы для краткости называли Веру Федоровну. Я уже был близок к тому, чтобы бежать на почту, звонить и, если Анаит не окажется дома, просить передать, что безумно сожалею о размолвке и еду ближайшим поездом, и уже начал было одеваться, как в дверь позвонили, а в следующее мгновение окоченевшая Анаит уже была в моих объятиях. Я не уставал просить прощения, но она, кажется, не слышала моих слов, поскольку шла в лютый мороз через кладбище и была чуть жива от страха. Тогда я полагал, что угнетенное состояние, в котором она находилась всю неделю новогодних каникул, было результатом этого ночного приключения, и только спустя почти год, в ту белую ночь, она призналась, что приехала ко мне, ослушавшись велений все того же голоса, и оттого испытывала ужасный дискомфорт. — Что тебе велели? — спросил я, чувствуя, что холодею. — Не ехать… — Кто говорил? — Не знаю. — Ты часто слышишь этот голос? — Нет, не часто. Но как только он начинает говорить, между мной и тобой происходят ссоры. — Ты можешь ассоциировать этот голос с конкретным человеком? — Да. — Этот человек твой отец? — Да… Он и раньше пытался влиять на меня, когда ссорился с мамой и хотел, чтобы я была на его стороне, но это были единичные случаи, по пальцам пересчитать можно, а после того, как мы поженились, их стало гораздо больше… — И что же он тебе пытается внушить? — То, что тебя устраивает жизнь врозь, тебе так удобно... — Кому может быть удобна такая жизнь? — У него свои взгляды на семью… — И чем отличается его взгляд? — Долго объяснять… Он считает, что у тебя здесь есть женщины, а жена — это как бы формальность… — И ты этому веришь? — Не знаю… — Я живу в маленьком поселке, где все на виду… — То же говорю себе и я… Но когда слышу его, появляются сомнения. — Как ты чувствуешь себя в такие минуты? — Слабой. — За что твой отец ненавидит меня? — Думаю, не может простить тебе ту ночь. Он считает, что ты соблазнил меня… — Соблазнил? Да знает ли он, что такое «соблазнить»? — У вас разные представления об этом. Отец очень консервативный человек и считает, что до свадьбы нельзя даже целоваться. — Но если ты решилась стать моей женой вопреки его воле, то это значит, что у тебя свои взгляды... — Так-то оно так. Но в эти минуты он сильнее меня. Анаит лишь подтвердила мои догадки, что резкие перемены в ее отношениях ко мне, случавшиеся в последнее время с настораживающей периодичностью, оказались результатом некоего психологического давления со стороны чернокнижника. Поначалу я отказывался в это верить, поскольку связей с отцом она не поддерживала, а Нонна Владимировна, относившаяся ко мне скорее доброжелательно, подчеркнуто не вмешивалась в личную жизнь дочери. Единственный вывод, который можно было сделать, состоял в том, что давление оказывалось на совершенно ином уровне, но я даже боялся об этом думать. Это вообще оставалось нашей тайной — и я, и она прекрасно понимали, что, заговори мы об этом с кем-нибудь, нас, скорее всего, сочтут едва ли не сумасшедшими и чего доброго соответствующий ярлык наклеят, а в те годы это было небезопасно. Даже сейчас, сидя напротив Раппопорта, я ерзал, желая сменить тему, но обратного хода уже не было. — Странно слышать от вас такое, — сказал Раппопорт, глубоко затянувшись и кашляя — то ли от табака, то ли от неожиданности. — Вас бы вроде такие вещи никогда не интересовали. — Напротив, интересовали и даже очень. — Мы с вами дружим более десятка лет, и вы подобных вопросов никогда не задавали. И тут я раскололся. Спроси, с чего это вдруг и еще после стольких лет молчания, вразумительного ответа было не найти, если только не свалить все на стариковские комплексы, на перешедшее в качество количество и особенности момента, хотя в чем они, собственно, состояли, было тоже не ясно. Рассказал я и о любви к Анаит, и о роковой новогодней ночи, а главное о преследующем нас голосе, хотя самого мага давно уже нет, как нет и того времени, в которое это происходило. Я давно не испытывал воздействия тех сил и даже стал о них забывать, но сейчас почти физически ощущал действие неведомой мне упряжи, словно, пребывая где-то там, в высотах горних, этот маг зорко следил за мной и все еще был категорически против того, чтобы тайна нас троих стала достоянием кого-то четвертого, а этот четвертый, слушал не перебивая, только хитро щурил глаза, продолжая курить. — Стало быть, Роза была вашей второй женой? Вот уж не ведал… Раппорот был явно растерян и не знал, что сказать. — Стало быть… — И что же вы хотите от меня? — Не знаю. Может, оценки или… комментариев. — Оценки? Моей оценки? К чему она вам?.. Он замолчал, и теперь было так тихо, что слышался ход часов с кукушкой, которыми я почему-то гордился, хотя это был типичный ширпотреб начала прошлого века. Никто из нас не хотел начинать первым. Когда тишина начала уже подчеркнуто тяготить, он вдруг спросил, причем голос его был и загадочным и, как мне показалось, зловещим: — А вам не кажется, что человек это тварь с непомерно завышенными самооценками? — Никогда не думал об этом. — Так подумайте. Это, между прочим, любопытно. Я, например, всегда поражался тому, как самовлюблен человек. Ладно еще — «Человек — это звучит гордо». В конце концов, Сатину можно это и простить, чего не скажешь в ночлежке. Но когда человек дошел до того, что назвал себя венцом творения и вообще Homo sapiens, у меня возникает вопрос: а все ли у него дома? — Вы с этим не согласны? — Еще как не согласен… А какие, собственно, основания у человека для этого были? То, что он умнее муравьев, у которых наблюдаются признаки разумной организации? Ну, в этом случае муравей с равной долей успеха может назвать себя венцом творения при сопоставлении, скажем, с теми же клопами,у которых такой организации нет. — Ну, это уже откровенный цинизм… — Отнюдь. Если критическим оком взглянуть на то, что этот венец натворил, то скорее он заслуживает того, чтобы быть названным Homo insipien