это были единичные случаи, по пальцам пересчитать можно, а после того, как мы поженились, их стало гораздо больше… — И что же он тебе пытается внушить? — То, что тебя устраивает жизнь врозь, тебе так удобно... — Кому может быть удобна такая жизнь? — У него свои взгляды на семью… — И чем отличается его взгляд? — Долго объяснять… Он считает, что у тебя здесь есть женщины, а жена — это как бы формальность… — И ты этому веришь? — Не знаю… — Я живу в маленьком поселке, где все на виду… — То же говорю себе и я… Но когда слышу его, появляются сомнения. — Как ты чувствуешь себя в такие минуты? — Слабой. — За что твой отец ненавидит меня? — Думаю, не может простить тебе ту ночь. Он считает, что ты соблазнил меня… — Соблазнил? Да знает ли он, что такое «соблазнить»? — У вас разные представления об этом. Отец очень консервативный человек и считает, что до свадьбы нельзя даже целоваться. — Но если ты решилась стать моей женой вопреки его воле, то это значит, что у тебя свои взгляды... — Так-то оно так. Но в эти минуты он сильнее меня. Анаит лишь подтвердила мои догадки, что резкие перемены в ее отношениях ко мне, случавшиеся в последнее время с настораживающей периодичностью, оказались результатом некоего психологического давления со стороны чернокнижника. Поначалу я отказывался в это верить, поскольку связей с отцом она не поддерживала, а Нонна Владимировна, относившаяся ко мне скорее доброжелательно, подчеркнуто не вмешивалась в личную жизнь дочери. Единственный вывод, который можно было сделать, состоял в том, что давление оказывалось на совершенно ином уровне, но я даже боялся об этом думать. Это вообще оставалось нашей тайной — и я, и она прекрасно понимали, что, заговори мы об этом с кем-нибудь, нас, скорее всего, сочтут едва ли не сумасшедшими и чего доброго соответствующий ярлык наклеят, а в те годы это было небезопасно. Даже сейчас, сидя напротив Раппопорта, я ерзал, желая сменить тему, но обратного хода уже не было. — Странно слышать от вас такое, — сказал Раппопорт, глубоко затянувшись и кашляя — то ли от табака, то ли от неожиданности. — Вас бы вроде такие вещи никогда не интересовали. — Напротив, интересовали и даже очень. — Мы с вами дружим более десятка лет, и вы подобных вопросов никогда не задавали. И тут я раскололся. Спроси, с чего это вдруг и еще после стольких лет молчания, вразумительного ответа было не найти, если только не свалить все на стариковские комплексы, на перешедшее в качество количество и особенности момента, хотя в чем они, собственно, состояли, было тоже не ясно. Рассказал я и о любви к Анаит, и о роковой новогодней ночи, а главное о преследующем нас голосе, хотя самого мага давно уже нет, как нет и того времени, в которое это происходило. Я давно не испытывал воздействия тех сил и даже стал о них забывать, но сейчас почти физически ощущал действие неведомой мне упряжи, словно, пребывая где-то там, в высотах горних, этот маг зорко следил за мной и все еще был категорически против того, чтобы тайна нас троих стала достоянием кого-то четвертого, а этот четвертый, слушал не перебивая, только хитро щурил глаза, продолжая курить. — Стало быть, Роза была вашей второй женой? Вот уж не ведал… Раппорот был явно растерян и не знал, что сказать. — Стало быть… — И что же вы хотите от меня? — Не знаю. Может, оценки или… комментариев. — Оценки? Моей оценки? К чему она вам?.. Он замолчал, и теперь было так тихо, что слышался ход часов с кукушкой, которыми я почему-то гордился, хотя это был типичный ширпотреб начала прошлого века. Никто из нас не хотел начинать первым. Когда тишина начала уже подчеркнуто тяготить, он вдруг спросил, причем голос его был и загадочным и, как мне показалось, зловещим: — А вам не кажется, что человек это тварь с непомерно завышенными самооценками? — Никогда не думал об этом. — Так подумайте. Это, между прочим, любопытно. Я, например, всегда поражался тому, как самовлюблен человек. Ладно еще — «Человек — это звучит гордо». В конце концов, Сатину можно это и простить, чего не скажешь в ночлежке. Но когда человек дошел до того, что назвал себя венцом творения и вообще Homo sapiens, у меня возникает вопрос: а все ли у него дома? — Вы с этим не согласны? — Еще как не согласен… А какие, собственно, основания у человека для этого были? То, что он умнее муравьев, у которых наблюдаются признаки разумной организации? Ну, в этом случае муравей с равной долей успеха может назвать себя венцом творения при сопоставлении, скажем, с теми же клопами,у которых такой организации нет. — Ну, это уже откровенный цинизм… — Отнюдь. Если критическим оком взглянуть на то, что этот венец натворил, то скорее он заслуживает того, чтобы быть названным Homo insipiens — «Человеком неразумным», а будь моя воля, я бы вообще нарек бы его Homo insectus, «Человеком-насекомым»… И заметьте, нахлебавшись более чем досыта от собственной неразумности, он продолжает вести себя, как прыщеватый юнец, распустивший перья, дабы произвести впечатление на неумную девицу. — И на кого же человек хочет произвести впечатление? — Ха, это вопрос! — воскликнул Натан. — Не знаю. Но, между тем, хочет, потому как анафемски глуп, и вся его история об этом свидетельствует. У моего визави был такой вид, будто бы он собирался сказать что-то эпохальное и оттого для пущего эффекта держал паузу. — А почему этот юнец пытается произвести впечатление именно на неумную девицу? — не выдержав, спросил я. — Да потому, что умных он просто не впечатляет… Я крайне скептично отношусь к трепу об НЛО. Но если это все-таки объективная реальность, данная нам в наших ощущениях, как утверждают параноики от уфологии, то напрашивается закономерный вопрос, почему с нами не вступают в контакт, хотя логика требовала бы, скорее всего, именно такого развития сюжета. Да потому что говорить им с нами абсолютно не о чем… Впрочем, это одна версия. — А другая? Он подумал немного, потом продолжил: — Не спешите... Сейчас объясню. А пока обратите внимание, слово «говорить» я употребляю условно, ибо язык, как система звуковых знаков, принятая человеком в качестве основного средства общения, для тех, кто находится внутри этих НЛО, скорее всего, либо давным-давно, миллионы наших земных лет, утратил значение, либо никогда таковым не являлся вообще. Можно предположить, что они пользуются совершенно иными инструментами общения, либо нам вообще неведомыми, либо теоретически ведомыми, но недоступными и потому называемыми паранормальными. Не знаю, кто придумал это слово. Но сей умник просто наклеил на очередное непонятное явление очередной ярлык, ибо «венец творения» так до сих пор не удосужился понять, что оккультизм — это часть естествознания, которая не изучена. В противном случае людей, способных передавать мысли и психическую энергию на расстояние, не обвиняли бы черт знает в чем, не жгли на кострах, не отправляли в лагеря, не исключали из партии, не сажали, наконец, в желтые дома, хотя прегрешений их никто не в состоянии был толком ни объяснить, ни доказать. Помолчав, для того, видимо, чтобы придать больше веса своим словам, он сказал то, о чем я догадывался, но не имел смелости в этом признаться самому себе. — Ваш бывший тесть, судя по тому, что вы рассказали, тайными силами все-таки обладал… — Ну, то, что испытываем мы сейчас, уже больше похоже на психическую диктатуру, а диктатура — это признак фашизма, — осторожно заметил я. — Такие люди обладают гораздо большей властью, чем принято думать. И все зависит оттого, как эта власть используется, с каким знаком… Тут я окончательно спустил с тормозов. — Про знаки судить не берусь, но по отношению к нам эта власть, боюсь, используется самым чудовищным образом. Мы превращены, по существу, в зомби, поскольку в периоды воздействий этого человека мы живем, слепо подчиняясь его указаниям, будто нас запрограммировали. — Мне не нравится слово «зомби». У него слишком широкий диапазон значений, а когда границы понятий размыты, то это размывает и определение самого явления, которое они определяют. «Зомби», кстати, называют и людей, подвергшихся активному воздействию рекламы. Вы же, похоже, стали жертвами психической агрессии, преследующей вполне конкретную, причем не скрываемую цель. — В такие периоды мы — словно больны, хотя медики, когда к ним обращались и я, и она, чаще пожимали плечами. — Да-да… Похоже, вы стали тогда жертвами психосоматического заболевания… — Простите мое невежество, но что это такое? — Это болезнь тела, вызванная длительным эмоциональным переживанием, завершившимся хроническим стрессом. Проще говоря, не какой-то конкретный орган вызвал недуг, а душа. А на нее, судя по вашим рассказам, действовал ваш бывший тесть. Я собирался с мыслями, пытаясь найти нужные слова, а когда наконец нашел, сообразил, что найдено далеко не лучшее. — Вы говорите, используя как бы само собой прошедшее время, но ведь это далеко не так. Я не был уверен, стоит ли раскрывать все карты до конца, но мне, видимо, уже определено было вступить на ступеньку невозврата и оставалось лишь бросить их на стол. — Понимаете ли, человек, который чинил все это, ушел из жизни, и в соответствии с последним волеизъявлением был кремирован, а его пепел был развеян над Волгой. Тем не менее он продолжает влиять на нас, мы это чувствуем и продолжаем страдать. — Вполне возможно… Он сказал это сразу, без подготовки, без обдумывания. Мне показалось даже, что я ослышал