s — «Человеком неразумным», а будь моя воля, я бы вообще нарек бы его Homo insectus, «Человеком-насекомым»… И заметьте, нахлебавшись более чем досыта от собственной неразумности, он продолжает вести себя, как прыщеватый юнец, распустивший перья, дабы произвести впечатление на неумную девицу. — И на кого же человек хочет произвести впечатление? — Ха, это вопрос! — воскликнул Натан. — Не знаю. Но, между тем, хочет, потому как анафемски глуп, и вся его история об этом свидетельствует. У моего визави был такой вид, будто бы он собирался сказать что-то эпохальное и оттого для пущего эффекта держал паузу. — А почему этот юнец пытается произвести впечатление именно на неумную девицу? — не выдержав, спросил я. — Да потому, что умных он просто не впечатляет… Я крайне скептично отношусь к трепу об НЛО. Но если это все-таки объективная реальность, данная нам в наших ощущениях, как утверждают параноики от уфологии, то напрашивается закономерный вопрос, почему с нами не вступают в контакт, хотя логика требовала бы, скорее всего, именно такого развития сюжета. Да потому что говорить им с нами абсолютно не о чем… Впрочем, это одна версия. — А другая? Он подумал немного, потом продолжил: — Не спешите... Сейчас объясню. А пока обратите внимание, слово «говорить» я употребляю условно, ибо язык, как система звуковых знаков, принятая человеком в качестве основного средства общения, для тех, кто находится внутри этих НЛО, скорее всего, либо давным-давно, миллионы наших земных лет, утратил значение, либо никогда таковым не являлся вообще. Можно предположить, что они пользуются совершенно иными инструментами общения, либо нам вообще неведомыми, либо теоретически ведомыми, но недоступными и потому называемыми паранормальными. Не знаю, кто придумал это слово. Но сей умник просто наклеил на очередное непонятное явление очередной ярлык, ибо «венец творения» так до сих пор не удосужился понять, что оккультизм — это часть естествознания, которая не изучена. В противном случае людей, способных передавать мысли и психическую энергию на расстояние, не обвиняли бы черт знает в чем, не жгли на кострах, не отправляли в лагеря, не исключали из партии, не сажали, наконец, в желтые дома, хотя прегрешений их никто не в состоянии был толком ни объяснить, ни доказать. Помолчав, для того, видимо, чтобы придать больше веса своим словам, он сказал то, о чем я догадывался, но не имел смелости в этом признаться самому себе. — Ваш бывший тесть, судя по тому, что вы рассказали, тайными силами все-таки обладал… — Ну, то, что испытываем мы сейчас, уже больше похоже на психическую диктатуру, а диктатура — это признак фашизма, — осторожно заметил я. — Такие люди обладают гораздо большей властью, чем принято думать. И все зависит оттого, как эта власть используется, с каким знаком… Тут я окончательно спустил с тормозов. — Про знаки судить не берусь, но по отношению к нам эта власть, боюсь, используется самым чудовищным образом. Мы превращены, по существу, в зомби, поскольку в периоды воздействий этого человека мы живем, слепо подчиняясь его указаниям, будто нас запрограммировали. — Мне не нравится слово «зомби». У него слишком широкий диапазон значений, а когда границы понятий размыты, то это размывает и определение самого явления, которое они определяют. «Зомби», кстати, называют и людей, подвергшихся активному воздействию рекламы. Вы же, похоже, стали жертвами психической агрессии, преследующей вполне конкретную, причем не скрываемую цель. — В такие периоды мы — словно больны, хотя медики, когда к ним обращались и я, и она, чаще пожимали плечами. — Да-да… Похоже, вы стали тогда жертвами психосоматического заболевания… — Простите мое невежество, но что это такое? — Это болезнь тела, вызванная длительным эмоциональным переживанием, завершившимся хроническим стрессом. Проще говоря, не какой-то конкретный орган вызвал недуг, а душа. А на нее, судя по вашим рассказам, действовал ваш бывший тесть. Я собирался с мыслями, пытаясь найти нужные слова, а когда наконец нашел, сообразил, что найдено далеко не лучшее. — Вы говорите, используя как бы само собой прошедшее время, но ведь это далеко не так. Я не был уверен, стоит ли раскрывать все карты до конца, но мне, видимо, уже определено было вступить на ступеньку невозврата и оставалось лишь бросить их на стол. — Понимаете ли, человек, который чинил все это, ушел из жизни, и в соответствии с последним волеизъявлением был кремирован, а его пепел был развеян над Волгой. Тем не менее он продолжает влиять на нас, мы это чувствуем и продолжаем страдать. — Вполне возможно… Он сказал это сразу, без подготовки, без обдумывания. Мне показалось даже, что я ослышался. — Но ведь его же нет? Лицо моего собеседника, остававшееся в плоскости тенисвета настольной лампы, вдруг приобрело странноватые очертания, делавшие его похожим на Мефистофеля. — В каком смысле нет? — спросил он. — В прямом… В материальном… — не моргнув, ответил я. — А вы знаете? — А вы? — Нет… Как писатели фантасты ни ухищрялись, пытаясь воссоздать контакт с иными мирами, они так и не приблизились к истине, даже на йоту. Она бесконечно шире их понимания, и похоже, ваш феномен в очередной раз это подтверждает... Вот другая версия контакта, о которой вы спрашивали, а я обещал сказать позже. Я чувствовал, что у меня пересыхает во рту. — Вы что это… неужто об обретении нетления? Он загадочно улыбнулся: — А «Посему сказано: «Встань, спящий, и воскресни из мертвых, и осветит тебя Христос»*. Так, кажется, постулируется в вашей Святой книге? И не дождавшись моего ответа, добавил: — Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам... — Тогда позвольте на вашего Шекспира ответить моим Гофманом: «Человеку более по душе глубокий ужас, чем естественное объяснение представшего ему призрака, он не довольствуется внешним миром, ему надо увидеть нечто из иного мира, не требующее телесной оболочки, чтобы стать видимым…» И в эту секунду раздался звонок!.. Он грянул так пронзительно, так нежданно, что мы вздрогнули и с испугом посмотрели друг на друга. Никто из нас не осмеливался нарушить чары мгновения. Но мне казалось, мысли наши были об одном. Звонок раздался снова. Уже настойчивей… Это подействовало скорее отрезвляюще, и я бросился открывать, но почему-то долго возился с замком, а когда наконец дверь была отперта, мне в лицо ударила гуталиновая чернь, поскольку соседи вот уже неделю не могли договориться, кому вкручивать лампочку в подъезде. В первое мгновение мои глаза не могли освоиться с темнотой. Я еще не совсем пришел в себя после последнего откровения Раппопорта, и может, именно поэтому постепенно выплывающие из черноты контуры лица вызвали во мне сначала оторопь, а потом и просто страх, ибо чем отчетливей проступали эти контуры, тем слова моего собеседника о преодолении тлена приобретали пророческий смысл, а моя цитата из Гофмана опровергалась. Я видел перед собой лицо чернокнижника…