Часть первая. Глава пятая
Мы сидели в коридоре ЗАГса и ждали вызова. Деньги за развод были заплачены, пути к отступлению отрезаны… — Уйдем отсюда, — предложил я. — Это что-то изменит? — спросила она. Анаит в последнее время сильно осунулась, со стороны могло казаться даже, что ее терзает серьезная болезнь, и она действительно болела, а я понимал, что до тех пор, пока мы вместе, ей лучше не станет. Последние полгода, несмотря на траты и безобразно запущенную работу, я почти каждую неделю ездил в Ленинград, пытаясь убедить, что основная наша беда — это жизнь врозь, и как только мы объединимся, все будет иначе и фобии пройдут сами собой. Она вроде бы соглашалась, но мы продолжали вести себя неадекватно, воспринимая вспышки взаимной подозрительности как нечто само собой разумеющиеся. — Нет-нет, я тебя никогда раньше не ревновала, — оправдывалась Анаит. — Но он велит не доверять тебе, и я слушаюсь.Зная, что ты там, среди этих баб, я не нахожу себе места. Однажды я имел глупость пойти с ней на смотр районной самодеятельности, и это взорвало зал, потому как хлебный технолог вдруг влезла на помост и под кургузое рыканье бас-гитар прогорланила все то же подблюдное страдание. Зал в эту минуту смотрел не на сцену, зал в эту минуту смотрел на меня. — Гумоза ты попоротая! — заорала Анаит. — Уж позволь мне про это знать… В следующее мгновение я уже толкал ее к выходу, поскольку технолог, исполненная самой черной решимости, уже сошла со сцены, направляясь к нам, и, казалось, эту торпеду уже ничто не способно остановить. Зловещее шествие сопровождалось аплодисментами, свистом и улюлюканьем, однако какофония скорее была в нашу пользу, потому что примерно четверть зрителей составляли мои же ученики. Под прикрытием трех оболтусов из 10-а я успел-таки увести жену от неминуемой расправы и, содрогаясь при мысли о сплетнях, которые уже утром будут разгуливать по школе, завопил: — Где ты набралась этих словечек?Теперь торпедой была уже она: — Ты с ней спал? — Уймись!.. — Спал, спрашиваю? — Как я мог с ней спать, если она поет такое?! Позже Анаит уверяла, что сама не поняла, как все это вышло. Я не понимал тоже, так как она никогда не употребляла бранных слов, тем более публично, а тут ругань, по ее же признанию, полезла на язык сама. Потом она отважилась на еще одно откровение, сказав, что я иногда действую на нее как побудитель к срамословию. Это было уже слишком, поскольку ее умение не выходить из берегов меня всегда восхищало,и я даже подумать не мог, что когда-нибудь стимулирую ее прибегнуть к ненормативной лексике. А потом вышла та история с письмом… Анаит наткнулась на него, разбирая на моем столе книги; для меня до сих пор тайна, что это было за письмо и как оно оказалось в моих бумагах. Я не настолько глуп, чтобы оставить на столь видном месте такой компромат, а Анаит не такая клуша, чтобы этого не понять. Тем не менее было устроено разбирательство с воплями, соплями и битой посудой. Позже, ломая себе мозги, я пришел к выводу, что письмо мне скорее подбросили и, вероятнее всего, по просьбе той же частушечницы, которая не могла мне простить женитьбы. А сделала это, думаю, техничка, убиравшая наш этаж и имевшая ключ от моей комнаты. Других объяснений просто не могло быть. Правда, иногда я думал, а был ли «мальчик», потому как самого письма я не видел и знал о нем только от Анаит, обратившей его, как она выразилась, «в рвань» в приступе бешенства. Обвинять ее во лжи у меня не было оснований, а устраивать провокацию, да еще такую дешевую, было совсем не в ее стиле. И вообще о письме я узнал только спустя месяц, приехав в Ленинград и унюхав запах мужского одеколона от ее шарфика. Когда я заметил, что никогда раньше она такими ароматами не исходила, она, не моргнув глазом, заметила: — Но и я думала, что только мне известен вкус твоих губ. Тут же я узнал, что мою «любовницу» зовут Нина, что хранит она в памяти жар моих поцелуев, денно и особенно нощно мечтает о встрече и потому постоянно караулит меня у школы, но я, жестокий и ветреный, упорно не хочу ее замечать. Что до Анаит, то она, до предела исстрадавшаяся и мечтающая только о сатисфакции, накануне моего приезда целовалась с сокурсником, который страдает по ней с первого взгляда. Спустя час, который был затрачен на испепеление друг друга ненавистными взглядами, я решил навести мост, заметив, что у меня завалялись лишние полсотни, и полюбопытствовал, не нужно ли чего. — Нужно, — ответила Анаит, тут же забыв о Нине и письме. — Что именно? — Лифчик, — просто сказала она. — В путь... У магазина я вручил ей кошелек и с максимальной мольбой во взоре просил уложиться в четверть часа. Она появилась минут через сорок и по выражению ее лица я с ужасом понял, что мои мученичества продолжатся. В магазине обнаружилось наличие двух равных по восхитительности лифчиков, и срочно требовался мой совет с непременным выходом к прилавку. — Ни за что! — сила моего возмущения была сопоставима разве что с негодованием Кисы Воробьянинова, когда им была получена установка товарища Бендера изображать нищего у пятигорского Провала. На лице Анаит появилась хорошо знакомая мне тень. — Между прочим, Нина в письме грозила наложить на себя руки, если ты хотя бы еще раз с ней не переспишь, — процедила она и пошла одна. — В добрый путь, — крикнул я, так и не поняв кому — ей или Нине. Вернулась Анаит минут через двадцать вся в счастье. Моя безысходность к тому времени была уже полной, и мне казалось, что я начинаю понимать Кису, который все-таки согласился просить милостыню. — Я купила оба, — объявила она торжествующе и, как мне показалось, не без смешка. — На твоем месте следовало бы все-таки проветрить шарфик. От него несет, как от парфюмерного магазина, — стараясь ухмыльнуться как можно гаже, заметил я.Больше в тот день мы не вспоминали ни о письме, ни о шарфике, тем не менее они оставались между нами, и всякий раз, когда возникало напряжение, с наших губ уже свисали колкости, и мы готовы были пуститься в драку, подобно двум бойцовым петухам. Позже эпизод у «дамского счастья» мы обсудили со всех боков, и чем глубже вникали в него, тем сильнее убеждались, что вместе с нами у магазина был кто-то третий, кто, оставаясь вроде бы за кадром, диктовал нам и поступки, и слова. Без некоего теневого воздействия мы объяснить мотивов своего поведения не могли. Анаит уверяла, что о покупке двух дорогих бюстиков она не могла даже думать, ибо в противном случае мне могло не хватить денег на обратную дорогу. Однако какая-то сила понуждала ее сделать именно это, хотя она и не могла сообразить в границах здравого смысла, почему мгновенно стала безвольной. Со своей стороны, я даже самому себе не мог ответить на вопрос, почему я отказался идти в магазин, что привело к покупке сразу двух кружевных пикантностей, скандалу между нами и одалживанию денег у Веры Федоровны. Что же до уподобления Кисе, то моя реакция вообще не выдерживала критики, поскольку от этого за версту несло и провинциализмом, и невежеством, и, наконец, восточной дремучестью, а казаться дремучим я боялся пуще всего. Анаит по-прежнему была у