о уже слишком, поскольку ее умение не выходить из берегов меня всегда восхищало,и я даже подумать не мог, что когда-нибудь стимулирую ее прибегнуть к ненормативной лексике. А потом вышла та история с письмом… Анаит наткнулась на него, разбирая на моем столе книги; для меня до сих пор тайна, что это было за письмо и как оно оказалось в моих бумагах. Я не настолько глуп, чтобы оставить на столь видном месте такой компромат, а Анаит не такая клуша, чтобы этого не понять. Тем не менее было устроено разбирательство с воплями, соплями и битой посудой. Позже, ломая себе мозги, я пришел к выводу, что письмо мне скорее подбросили и, вероятнее всего, по просьбе той же частушечницы, которая не могла мне простить женитьбы. А сделала это, думаю, техничка, убиравшая наш этаж и имевшая ключ от моей комнаты. Других объяснений просто не могло быть. Правда, иногда я думал, а был ли «мальчик», потому как самого письма я не видел и знал о нем только от Анаит, обратившей его, как она выразилась, «в рвань» в приступе бешенства. Обвинять ее во лжи у меня не было оснований, а устраивать провокацию, да еще такую дешевую, было совсем не в ее стиле. И вообще о письме я узнал только спустя месяц, приехав в Ленинград и унюхав запах мужского одеколона от ее шарфика. Когда я заметил, что никогда раньше она такими ароматами не исходила, она, не моргнув глазом, заметила: — Но и я думала, что только мне известен вкус твоих губ. Тут же я узнал, что мою «любовницу» зовут Нина, что хранит она в памяти жар моих поцелуев, денно и особенно нощно мечтает о встрече и потому постоянно караулит меня у школы, но я, жестокий и ветреный, упорно не хочу ее замечать. Что до Анаит, то она, до предела исстрадавшаяся и мечтающая только о сатисфакции, накануне моего приезда целовалась с сокурсником, который страдает по ней с первого взгляда. Спустя час, который был затрачен на испепеление друг друга ненавистными взглядами, я решил навести мост, заметив, что у меня завалялись лишние полсотни, и полюбопытствовал, не нужно ли чего. — Нужно, — ответила Анаит, тут же забыв о Нине и письме. — Что именно? — Лифчик, — просто сказала она. — В путь... У магазина я вручил ей кошелек и с максимальной мольбой во взоре просил уложиться в четверть часа. Она появилась минут через сорок и по выражению ее лица я с ужасом понял, что мои мученичества продолжатся. В магазине обнаружилось наличие двух равных по восхитительности лифчиков, и срочно требовался мой совет с непременным выходом к прилавку. — Ни за что! — сила моего возмущения была сопоставима разве что с негодованием Кисы Воробьянинова, когда им была получена установка товарища Бендера изображать нищего у пятигорского Провала. На лице Анаит появилась хорошо знакомая мне тень. — Между прочим, Нина в письме грозила наложить на себя руки, если ты хотя бы еще раз с ней не переспишь, — процедила она и пошла одна. — В добрый путь, — крикнул я, так и не поняв кому — ей или Нине. Вернулась Анаит минут через двадцать вся в счастье. Моя безысходность к тому времени была уже полной, и мне казалось, что я начинаю понимать Кису, который все-таки согласился просить милостыню. — Я купила оба, — объявила она торжествующе и, как мне показалось, не без смешка. — На твоем месте следовало бы все-таки проветрить шарфик. От него несет, как от парфюмерного магазина, — стараясь ухмыльнуться как можно гаже, заметил я.Больше в тот день мы не вспоминали ни о письме, ни о шарфике, тем не менее они оставались между нами, и всякий раз, когда возникало напряжение, с наших губ уже свисали колкости, и мы готовы были пуститься в драку, подобно двум бойцовым петухам. Позже эпизод у «дамского счастья» мы обсудили со всех боков, и чем глубже вникали в него, тем сильнее убеждались, что вместе с нами у магазина был кто-то третий, кто, оставаясь вроде бы за кадром, диктовал нам и поступки, и слова. Без некоего теневого воздействия мы объяснить мотивов своего поведения не могли. Анаит уверяла, что о покупке двух дорогих бюстиков она не могла даже думать, ибо в противном случае мне могло не хватить денег на обратную дорогу. Однако какая-то сила понуждала ее сделать именно это, хотя она и не могла сообразить в границах здравого смысла, почему мгновенно стала безвольной. Со своей стороны, я даже самому себе не мог ответить на вопрос, почему я отказался идти в магазин, что привело к покупке сразу двух кружевных пикантностей, скандалу между нами и одалживанию денег у Веры Федоровны. Что же до уподобления Кисе, то моя реакция вообще не выдерживала критики, поскольку от этого за версту несло и провинциализмом, и невежеством, и, наконец, восточной дремучестью, а казаться дремучим я боялся пуще всего. Анаит по-прежнему была убеждена, что это результат сторонних воздействий. Такие фокусы чернокнижник устраивал, когда от нее отгонял Автандила. Я пожимал плечами. Однако именно восточный след в этой лифчиковой бурлеске склонял меня к тому, что в версии Анаит рациональное зерно все-таки есть. Гадая, почему мне вместе с ней нельзя было вернуться в магазин, я вдруг с растерянностью и даже страхом чувствовал дряблость в ногах, давление в груди и затрудненность сделать вздох, столь хорошо знакомые мне по тем временам, когда волхв, буравя меня взглядом, в очередной раз излагал свой взгляд на йогу. Мне совсем не хотелось говорить это Анаит, и наверняка так оно и было бы, наверное, не отправься мы за злосчастным бра. И она это понимала тоже, поскольку начала первой. — Что?.. Что ты сказала? — закричал я. Она старательно прятала взгляд, и мне пришлось подойти и повернуть ее к себе. — Что ты сказала? Несколько минут она молчала, будто подбирая слова, которые могли бы меня убедить, и, не найдя их, сказала первое, что пришло в голову: — Он нам все равно житья не даст. Он сильнее… — Кто?.. — глупо спросил я, прекрасно понимая, кто. — Он же далеко… — Нет. Он все время рядом… Его нет и — он есть. Понимаешь? Он контролирует нас, он диктует свою власть... — Ты не понимаешь, что говоришь. — Нет, понимаю. Прихожу, открываю дверь и чувствую, что за дверью он, и хотя его нет, тем не менее он со мной, сверлит меня взглядом и молчит, а в моей голове звучат его немые слова. Она уронила голову, замолчала, я же беспомощно стоял рядом и не знал, что делать с руками, которые ерзали, бегали, как-то странно елозили по моим волосам и все пытались дотронуться до ее плеча, но, мне казалось, от этого было бы еще хуже. — Тимур, что нам делать? — спросила она после того, как первый приступ отчаяния прошел. Я попытался обернуть все в шутку: — Твой родитель, судя по всему, вступил в состояние вечного блаженства и, освободившись от тела, пребывает в состоянии духовной сущности, находясь сразу в нескольких местах. И рассказал о лекции про нирвану, которую он однажды мне прочел, и о тех ощущениях, которые при этом испытывал я, но, похоже, добился обратного эффекта, потому как она заговорила с еще большей горячностью: — Вот видишь, вот видишь… Теперь ты понимаешь, что я права? — Анаит, милая, успокойся. Это нервы. Ты просто измоталась. Институт, бесконечная уборка квартир… будь они прокляты! — Нет, со мной все в порядке. — Нет, не все, я же вижу. Слушай, может, тебе посоветоваться с психиатром?Она стойко выдержала взгляд: — А тебе? Я понимал, что вилять бесполезно, она все понимала не хуже меня, если не лучше. — Может, и мне… И уже не крутил: — Так как? Она не крутила тоже: — Думай, что городишь. Да нас тотчас же в психушку упекут… Такие симптомы очень опасны, это тебе не ОРЗ. — Что ты предлагаешь? — Я уже сказала… — И ты сможешь без меня жить? — Нет. — И я нет. В тот день мы так ни к чему и не пришли. Я уехал к своим ученикам и старался не думать о том, что происходит, но мысли лезли сами, одна ужаснее другой, и самое страшное — глубоко внутри меня зрело убеждение, что Анаит права, и как бы мы не старались отбрасывать идею о разводе, она теперь будет приходить все чаще. Встречаясь, мы подчеркнуто избегали этой темы, но, словно в насмешку над нами, она выплывала все снова и снова, каждый мой приезд, причем не обязательно в форме слов, достаточно было взглянуть на Анаит. В ее глазах теперь появился лихорадочный блеск, по шее и груди пошла странная сыпь, а сама она, бычно такая независимая, напоминала больше марионетку, которую дергает за ниточки чья-то недоброжелательная рука. — Может, мне рискнуть и попытаться устроиться в Ленинграде? — Что это даст? — Рядом с тобой буду, буду оберегать тебя. — Сможешь? — Устроиться или оберегать? — Оберегать… Я замолчал, потому как знал, что не смогу, поскольку сам чувствовал себя все слабее. Однажды я даже пошел к врачу, и тот после проведения всех обследований, доступных в районной больнице, недовольно пробурчал, что мне, собственно от него надо. — Диагноза… — Вы здоровы. — Но мне плохо? — Тогда вам нужен другой врач... С Анаит все было яснее: ей диагностировали сердечно-сосудистую дистонию в форме психоастенического синдрома и уложили в стационар. Я опрометью бросился в Ленинград и то, что увидел, лишь подтвердило мои наихудшие предположения. Передо мной было гаснущее существо, ничтожная тень той, моей Анаит, и я чувствовал, что вместе с ней угасаю сам. Она еще пыталась улыбаться, но это было больше похоже на признание в бессилии выдавить из себя улыбку. Я ничего не смыслил в медицине, но на своем житейском уровне предполагал, что на мою жену наведены порча, сглаз или что-то еще, и эти чары и есть та нега