беждена, что это результат сторонних воздействий. Такие фокусы чернокнижник устраивал, когда от нее отгонял Автандила. Я пожимал плечами. Однако именно восточный след в этой лифчиковой бурлеске склонял меня к тому, что в версии Анаит рациональное зерно все-таки есть. Гадая, почему мне вместе с ней нельзя было вернуться в магазин, я вдруг с растерянностью и даже страхом чувствовал дряблость в ногах, давление в груди и затрудненность сделать вздох, столь хорошо знакомые мне по тем временам, когда волхв, буравя меня взглядом, в очередной раз излагал свой взгляд на йогу. Мне совсем не хотелось говорить это Анаит, и наверняка так оно и было бы, наверное, не отправься мы за злосчастным бра. И она это понимала тоже, поскольку начала первой. — Что?.. Что ты сказала? — закричал я. Она старательно прятала взгляд, и мне пришлось подойти и повернуть ее к себе. — Что ты сказала? Несколько минут она молчала, будто подбирая слова, которые могли бы меня убедить, и, не найдя их, сказала первое, что пришло в голову: — Он нам все равно житья не даст. Он сильнее… — Кто?.. — глупо спросил я, прекрасно понимая, кто. — Он же далеко… — Нет. Он все время рядом… Его нет и — он есть. Понимаешь? Он контролирует нас, он диктует свою власть... — Ты не понимаешь, что говоришь. — Нет, понимаю. Прихожу, открываю дверь и чувствую, что за дверью он, и хотя его нет, тем не менее он со мной, сверлит меня взглядом и молчит, а в моей голове звучат его немые слова. Она уронила голову, замолчала, я же беспомощно стоял рядом и не знал, что делать с руками, которые ерзали, бегали, как-то странно елозили по моим волосам и все пытались дотронуться до ее плеча, но, мне казалось, от этого было бы еще хуже. — Тимур, что нам делать? — спросила она после того, как первый приступ отчаяния прошел. Я попытался обернуть все в шутку: — Твой родитель, судя по всему, вступил в состояние вечного блаженства и, освободившись от тела, пребывает в состоянии духовной сущности, находясь сразу в нескольких местах. И рассказал о лекции про нирвану, которую он однажды мне прочел, и о тех ощущениях, которые при этом испытывал я, но, похоже, добился обратного эффекта, потому как она заговорила с еще большей горячностью: — Вот видишь, вот видишь… Теперь ты понимаешь, что я права? — Анаит, милая, успокойся. Это нервы. Ты просто измоталась. Институт, бесконечная уборка квартир… будь они прокляты! — Нет, со мной все в порядке. — Нет, не все, я же вижу. Слушай, может, тебе посоветоваться с психиатром?Она стойко выдержала взгляд: — А тебе? Я понимал, что вилять бесполезно, она все понимала не хуже меня, если не лучше. — Может, и мне… И уже не крутил: — Так как? Она не крутила тоже: — Думай, что городишь. Да нас тотчас же в психушку упекут… Такие симптомы очень опасны, это тебе не ОРЗ. — Что ты предлагаешь? — Я уже сказала… — И ты сможешь без меня жить? — Нет. — И я нет. В тот день мы так ни к чему и не пришли. Я уехал к своим ученикам и старался не думать о том, что происходит, но мысли лезли сами, одна ужаснее другой, и самое страшное — глубоко внутри меня зрело убеждение, что Анаит права, и как бы мы не старались отбрасывать идею о разводе, она теперь будет приходить все чаще. Встречаясь, мы подчеркнуто избегали этой темы, но, словно в насмешку над нами, она выплывала все снова и снова, каждый мой приезд, причем не обязательно в форме слов, достаточно было взглянуть на Анаит. В ее глазах теперь появился лихорадочный блеск, по шее и груди пошла странная сыпь, а сама она, бычно такая независимая, напоминала больше марионетку, которую дергает за ниточки чья-то недоброжелательная рука. — Может, мне рискнуть и попытаться устроиться в Ленинграде? — Что это даст? — Рядом с тобой буду, буду оберегать тебя. — Сможешь? — Устроиться или оберегать? — Оберегать… Я замолчал, потому как знал, что не смогу, поскольку сам чувствовал себя все слабее. Однажды я даже пошел к врачу, и тот после проведения всех обследований, доступных в районной больнице, недовольно пробурчал, что мне, собственно от него надо. — Диагноза… — Вы здоровы. — Но мне плохо? — Тогда вам нужен другой врач... С Анаит все было яснее: ей диагностировали сердечно-сосудистую дистонию в форме психоастенического синдрома и уложили в стационар. Я опрометью бросился в Ленинград и то, что увидел, лишь подтвердило мои наихудшие предположения. Передо мной было гаснущее существо, ничтожная тень той, моей Анаит, и я чувствовал, что вместе с ней угасаю сам. Она еще пыталась улыбаться, но это было больше похоже на признание в бессилии выдавить из себя улыбку. Я ничего не смыслил в медицине, но на своем житейском уровне предполагал, что на мою жену наведены порча, сглаз или что-то еще, и эти чары и есть та негативная установка, которая свила себе гнездо в ее сознании, порождая состояние необъяснимой тревоги. Возможно, колдовство и можно было отвести, во что я тогда почти не верил, однако наиболее простой способ избавления от вредоносного вируса виделся мне не в услугах бабок и знахарей, а в плоскости гораздо более рациональной. Стоит нам расстаться, и она освободится от меня, что, в свою очередь, успокоит чернокнижника, и тот перестанет ее терзать. Я усиленно искал слова, чтобы сказать ей об этом. Она помогла мне. — Ты тоже болен, Тимур… — Знаю. — Так как же насчет развода? Я хорошо знал цену словам, которые собирался сказать, и все-таки сказал их. — Если это поможет, будь по-твоему. Она прикусила губу до крови и заплакала. При мне в первый раз. — Как поздно иногда получаются слова, — сказала она совершенно нежданно.Но сейчас, сидя в ЗАГСе, я все-таки надеялся, что вдруг что-то будет, что-то совсем непредвиденное, и это все изменит, и мы пойдем к Вере Федоровне и, пользуясь ее отсутствием, как в старые добрые времена повалимся в коечку. Но если что-то и вышло, то именно предвиденное, потому как дверь отворилась и чиновница, оформлявшая разводы, попросила нас зайти. Мы шли, как на лобное место, потерянно сели и не проронили ни слова, пока она заполняла документы. Бумаг была куча, и я подивился тому, сколько требуется формальностей, чтобы сделать несчастными двух людей. Так как мне нечем было себя занять, я наблюдал за чиновницей, которая была профессионально непроницаема и напоминала тонированное стекло. Потом сообразил, что эта внешняя холодность, возможно, ее защитная реакция, поскольку ей ежедневно приходилось быть свидетельницей самых разнообразных человеческих драм, и если в подавляющем большинстве разводов остается «с минусом» все-таки кто-то один, то в нашем случае проигравшими были оба. И она это видела, и чем больше бумаг плодила ее ручка, тем сильнее становилось чиновничье сочувствие, а когда был заполнен последний документ, губы ее уже заметно дрожали. — Ваш брак расторгнут, — сказала она, стараясь все же быть безучастной, и протянула нам по свидетельству. Оказавшись на улице, мы почему-то остановились и начали жалко улыбаться друг другу. Я вспомнил, что ей вечером мыть полы в соседской квартире, и от этого у меня еще сильнее защемило в груди. Сунув руку в карман, я вытащил две пятирублевки. — Это все, что у меня осталось. Одна тебе, другая мне. Поешь… Она долго смотрела на меня, а потом вдруг резко повернулась и побежала. Сеяный, ледяной ветер рвал ее волосы. В общем вагоне я забрался на третью полку и, спрятавшись лицом к стене, вмял лицо в сумку, чтобы никто ничего не слышал.