* Девушка (арм.).
— Это верно сказано, — заметила она. — Что, очень строгий? — спросил я. — Не то слово. Уже трех сватов выпроводил… Даже на репетицию приходил. Потребовал от режиссера убрать сцену с поцелуем, а не то уберет из театра меня. — А режиссер что? — Думает… И помолчав, добавила: — Если хочешь, чтобы я с тобой ходила, ты должен отцу понравиться. А это трудно. — А что в нем такого особенного? — Он чернокнижник, — ответила Анаит так же просто, как если бы ее отец был завмагом. — Что? — Мне показалось, я ослышался. — Что сказала… Про него слухи ходят, что он знаниями владеет …от нечистой. Для рядового советского студента это было уже слишком. — Я в это не верю. — Твое дело… После этих слов в ней что-то изменилось, будто она сама не верила в то, что говорит, и теперь будто стеснялась сказанного и, словно в подтверждение моей догадки, добавила: — Теперь я пойду одна. Если хочешь меня увидеть, приходи к нам сегодня в семь. Я живу в том дворе, видишь пристройку с черепицей?.. Там… Дома я залез в энциклопедию и прочел, что чернокнижниками называли любителей магии, у которых от бесов были знания, которые они заносили в свою черную книгу, или гримуар. Отсюда и название — «чернокнижник». Я был так заинтригован словами Анаит, что не знал, как дождаться вечера, а оказавшись в ее дворе, долго не мог найти сооружения с черепицей.
2
Это был старый добрый бакинский двор, до предела перегруженный пристройками, надстройками, подвалами, верандами, эркерами, балконами, лестницами, над которыми нависали антресоли этажей с неизменными виноградными навесами, и через все эти нагромождения были протянуты веревки с сохнувшим бельем. Тому, кто не знаком с местным укладом, разобраться в этой «грамоте» еще сложнее, чем в китайской. И уж тем более кого-то найти. Но первую же дверь, в которую я рискнул без всякой надежды постучать, открыла… Анаит. — Заходи, он ждет тебя, — почему-то шепотом сказала она, а потом уже гораздо громче добавила: — Это Тимур, папа! Того, что понимается под прихожей, здесь не было, и я сразу же оказался в комнате, до предела заставленной шкафами, набитыми разномастным по ценности антиквариатом, среди которого преобладали статуэтки Будды и индийских божеств. Но больше всего поражало обилие книг. Они были везде, даже на столе и полу, и могло показаться даже, что это не квартира, а отдел библиотеки, хотя такое впечатление сохранялось недолго, поскольку собрание было совершенно бессистемно. Книги, имевшие букинистическую ценность (как без пяти минут филолог, я это сразу же оценил), соседствовали с откровенным ширпотребом социалистического реализма, а огромное количество подписных и академических зданий — со справочниками и подшивками. Среди этого разномастного выставления в кресле, вполне достойном диккенсовской лавки древностей, восседал невероятно худой человек с желтоватым, изможденным и аскетичным лицом, свидетельствовавшим скорее о нездоровье, и пронзительными глазами, которые мгновенно проникли в меня, как две рапиры, нанизывая по самую рукоятку. Роста он был ниже среднего, а одет для дома весьма аккуратно и своеобразно — в добротный серый костюм и белую рубашку с черной бабочкой в горошек. В нем было что-то паучье, возможно, этому содействовали непропорционально длинные к туловищу руки с желтоватыми пальцами, на одном из которых поблескивало кольцо с агатом. Разглядывая меня, он шевелил губами, словно бормотал какое-то известное только ему заклинание. Разглядывал долго, слишком долго, так что мне постепенно стало отчаянно не по себе, и в тот момент, когда я собирался уже уходить, сказал наконец хрипловатым тенорком: — Садись... Это не было предложением, это было приказом. Когда я устроился в скромном кресле напротив, он, продолжая разглядывать меня, похоже, вообще погрузился в медитацию, а когда молчание стало уже невыносимым, сказал: — Меня зовут Тигран Саркисович… Что тебе нужно от моей дочери? К этому вопросу я был совсем не готов и теперь лихорадочно соображал, как ответить, и, не найдя ничего подходящего, ляпнул первое, что пришло в голову: — Она мне очень нравится. Тигран Саркисович не спускал с меня глаз и, казалось, обдумывал очередной вопрос. — Кто твои родители? — Отец умер, мать — учительница… Последовала пауза, и было слышно, как жужжит залетевшая в стакан муха. Анаит сидела на тахте и смиренно не принимала участие в мужском разговоре. Допрос продолжался: