Часть вторая. Глава седьмая
Я с детства боялся темноты. Мне всегда казалось, что в ней кто-то непременно таится и этот кто-то обязательно представляет для меня угрозу. Спать я мог, только если где-то рядом горел ночник, да и сейчас стараюсь, чтобы в комнате ночью было хотя бы слабое свечение, пусть это будут даже лунный свет или не выключенный магнитофон. …Итак, я стоял в дверях, парализованный неожиданностью и испугом. Второе явление чернокнижника казалось зловещим, особенно после рассуждений о преодолении тлена, и только тогда, когда выплывший из черноты странный облик заговорил женским голосом, я сообразил, что передо мной Анаит, которая, по ее же словам, становилась с возрастом все более похожей на отца. А сейчас во мраке подъезда и вовсе казалась его двойником. — Это ты? Я тебя ждал только завтра... — Ты выглядишь перепуганным, — сказала она вместо приветствия и поспешно чмокнула меня в щеку. — Я принял тебя за отца… — Что?.. — Ладно... Объясню позже. Увидев даму, Раппопорт — матерый холостяк, о сексуальных ориентациях которого чего только не городили, вплоть до полного отсутствия оных, безмерно смутился и в первое мгновение не знал, что делать с руками. Потом наконец сообразил подняться, но при этом опорожнил на штаны наполовину початую бутылку белого «Муската». — Познакомься, моя жена… — сказал я. Раппопорт, по чьим штанам уже пошло расползаться более чем двусмысленное пятно, принялся вдруг энергично протирать очки и наконец издал жалобное лепетанье: — Как… третья жена? — Точнее первая, — пояснила Анаит и протянула руку. Нечастный Натан все же догадался ее поцеловать, пробормотав при этом: — Боюсь, для меня это слишком сложно. — Для нас, кстати, тоже, — вставил я. — Ну, это преувеличение, — заметила Анаит и, оглядев меня уже при ярком свете, заметила: — У тебя все еще испуганное лицо… — Ты полагаешь, явление из небытия демона способно настроить на веселый лад? — полюбопытствовал я. — Ну, мне, пожалуй, пора, — продолжал суетиться Раппопорт, который в мгновение ока утратил имидж ученого мужа и превратился в типичного зануду, а если сказать точнее, то в образчик Homo insipiens из его же собственной теории. У двери он мне шепнул на ухо: — Предупреждать надо… — У нас гостевой брак… — Я, кажется, действительно отстал от жизни, — пожаловался он, прежде чем исчезнуть. Вернувшись в комнату, я еще некоторое время молча рассматривал Анаит. Если уж сказать совсем правду, это делалось мною постоянно — и открыто, и особенно исподволь, когда я был уверен, что она не замечает моего взгляда. При этом я не раз ловил на себе ее тревожные, настороженные глаза, будто она сравнивала меня с Тимуром сорокалетней давности и с каждым разом находила все меньше сходств. За эти годы черты лица Анаит заострились, стали как бы более очерченными, от той экзотичной бакинской девчонки, которую я встретил на дне рождения Белого Гамлета, в ней мало что осталось. Должность главврача Центральной районнойбольницы, пестуемая более десяти лет, добавила ей, безусловно, стати, хотя глаза ее были по-прежнему бездонно выразительны, а голос не утратил той загадочной хрипотцы, которая в моих глазах почему-то придавала ей сходство с героинями «Тысячи и одной ночи». Но не стать и не хрипотца бросались в глаза в первую очередь, а волевой импульс, аура которого следовала за ней неотступно. И мне казалось, что именно в это с возрастом трансформировалась врожденная независимость девятнадцатилетней барышни, с виду послушной и даже кисейной, а на деле сумевшей бросить вызов отцу и сделать саму себя. — Я решила начать с сюрприза, — пояснила она. — Тебе это удалось… — Терпеть не могу, когда меня встречают… — Не знал за тобой такого свойства… Вздохнув, она села в кресло, с удовольствием вытянула ноги и только после этого огляделась, произнесла острое армянское словечко и устроила мне выволочку на тему «так жить нельзя». — Кстати, а почему ты назвал меня этому бродяге своей третьей женой? — Между прочим, этот бродяга видный ученый. — Ты можешь указать черту, за которой кончается ученый и начинается бродяга? — спросила она, еще раз более чем красноречиво оглядев мою берлогу. Поскольку такой черты я указать не мог, то поспешил ответить на изначальный вопрос: — Ты это о третьей жене?.. Ну, мы же, кажется, договорились в ЗАГС идти. Какая, в конце концов, разница, когда выдадут бумажку, которая для нас абсолютно ничего не значит? Из этого следует, что ты моя жена под номерами и один, и три. — Ты путаешь, дорогой. Мы договорились вновь быть вместе. Но в ЗАГС мы не пойдем… Одного раза хватило. — То есть? — Ну, ты сам ответил на свой вопрос — дело в бумажке, которая для нас абсолютно ничего не значит, — ответила она и, видя мой недоумевающий взгляд, добавила: — Мы пойдем в церковь, а не в ЗАГС. Я ждал чего угодно, только не этого. — Кажется, ты всегда была атеисткой… — Не всегда… Сказав это, она сделала нечто, чего я совсем от нее не ждал. Она закурила. — Только не изображай потрясение. Врачам тоже доводится курить. Иногда я себе это позволяю. Потом надолго замолчала, видно было, что она безуспешно пытается подбирать верные слова. — Чем больше я о нас, Тимур, думаю, тем сильнее убеждаюсь в том, что жизни нам не будет, если мы не защитим себя сами, а сделать это можно только с помощью Бога, ибо противостоять тьме, от которой мы страдаем, когда становимся вместе, может только свет. Потом она долго собиралась с мыслями. А когда наконец заговорила, это было совсем не то, чего я ждал. — Когда я приехала увозить больного отца и увидела, во что обратился наш двор, бывший когда-то Вавилоном, то впервые подумала о том, так ли уж прав был Бог, когда смешал языки, потому как от этого люди стали еще более гордыми и перестали понимать друг друга. От неожиданности я едва усидел на стуле. У меня тоже были кое-какие соображения по этому поводу, но я никогда не думал, что буду делиться этими мыслями именно с ней. После продолжительных рассуждений Натана о человеке неразумном теперь я чувствовал непреодолимое желание ерничать. — Ну, тогда, может, вообще ничего не надо было? И Адама создавать не надо было, и Еву, и гадов земных, коих действительно наделано многовато. — Я серьезно, Тимур…. — Ну, в таком случае позволь сказать тебе, что речь, на мой взгляд, идет не прос