Натан все же догадался ее поцеловать, пробормотав при этом: — Боюсь, для меня это слишком сложно. — Для нас, кстати, тоже, — вставил я. — Ну, это преувеличение, — заметила Анаит и, оглядев меня уже при ярком свете, заметила: — У тебя все еще испуганное лицо… — Ты полагаешь, явление из небытия демона способно настроить на веселый лад? — полюбопытствовал я. — Ну, мне, пожалуй, пора, — продолжал суетиться Раппопорт, который в мгновение ока утратил имидж ученого мужа и превратился в типичного зануду, а если сказать точнее, то в образчик Homo insipiens из его же собственной теории. У двери он мне шепнул на ухо: — Предупреждать надо… — У нас гостевой брак… — Я, кажется, действительно отстал от жизни, — пожаловался он, прежде чем исчезнуть. Вернувшись в комнату, я еще некоторое время молча рассматривал Анаит. Если уж сказать совсем правду, это делалось мною постоянно — и открыто, и особенно исподволь, когда я был уверен, что она не замечает моего взгляда. При этом я не раз ловил на себе ее тревожные, настороженные глаза, будто она сравнивала меня с Тимуром сорокалетней давности и с каждым разом находила все меньше сходств. За эти годы черты лица Анаит заострились, стали как бы более очерченными, от той экзотичной бакинской девчонки, которую я встретил на дне рождения Белого Гамлета, в ней мало что осталось. Должность главврача Центральной районнойбольницы, пестуемая более десяти лет, добавила ей, безусловно, стати, хотя глаза ее были по-прежнему бездонно выразительны, а голос не утратил той загадочной хрипотцы, которая в моих глазах почему-то придавала ей сходство с героинями «Тысячи и одной ночи». Но не стать и не хрипотца бросались в глаза в первую очередь, а волевой импульс, аура которого следовала за ней неотступно. И мне казалось, что именно в это с возрастом трансформировалась врожденная независимость девятнадцатилетней барышни, с виду послушной и даже кисейной, а на деле сумевшей бросить вызов отцу и сделать саму себя. — Я решила начать с сюрприза, — пояснила она. — Тебе это удалось… — Терпеть не могу, когда меня встречают… — Не знал за тобой такого свойства… Вздохнув, она села в кресло, с удовольствием вытянула ноги и только после этого огляделась, произнесла острое армянское словечко и устроила мне выволочку на тему «так жить нельзя». — Кстати, а почему ты назвал меня этому бродяге своей третьей женой? — Между прочим, этот бродяга видный ученый. — Ты можешь указать черту, за которой кончается ученый и начинается бродяга? — спросила она, еще раз более чем красноречиво оглядев мою берлогу. Поскольку такой черты я указать не мог, то поспешил ответить на изначальный вопрос: — Ты это о третьей жене?.. Ну, мы же, кажется, договорились в ЗАГС идти. Какая, в конце концов, разница, когда выдадут бумажку, которая для нас абсолютно ничего не значит? Из этого следует, что ты моя жена под номерами и один, и три. — Ты путаешь, дорогой. Мы договорились вновь быть вместе. Но в ЗАГС мы не пойдем… Одного раза хватило. — То есть? — Ну, ты сам ответил на свой вопрос — дело в бумажке, которая для нас абсолютно ничего не значит, — ответила она и, видя мой недоумевающий взгляд, добавила: — Мы пойдем в церковь, а не в ЗАГС. Я ждал чего угодно, только не этого. — Кажется, ты всегда была атеисткой… — Не всегда… Сказав это, она сделала нечто, чего я совсем от нее не ждал. Она закурила. — Только не изображай потрясение. Врачам тоже доводится курить. Иногда я себе это позволяю. Потом надолго замолчала, видно было, что она безуспешно пытается подбирать верные слова. — Чем больше я о нас, Тимур, думаю, тем сильнее убеждаюсь в том, что жизни нам не будет, если мы не защитим себя сами, а сделать это можно только с помощью Бога, ибо противостоять тьме, от которой мы страдаем, когда становимся вместе, может только свет. Потом она долго собиралась с мыслями. А когда наконец заговорила, это было совсем не то, чего я ждал. — Когда я приехала увозить больного отца и увидела, во что обратился наш двор, бывший когда-то Вавилоном, то впервые подумала о том, так ли уж прав был Бог, когда смешал языки, потому как от этого люди стали еще более гордыми и перестали понимать друг друга. От неожиданности я едва усидел на стуле. У меня тоже были кое-какие соображения по этому поводу, но я никогда не думал, что буду делиться этими мыслями именно с ней. После продолжительных рассуждений Натана о человеке неразумном теперь я чувствовал непреодолимое желание ерничать. — Ну, тогда, может, вообще ничего не надо было? И Адама создавать не надо было, и Еву, и гадов земных, коих действительно наделано многовато. — Я серьезно, Тимур…. — Ну, в таком случае позволь сказать тебе, что речь, на мой взгляд, идет не просто об ошибке, а о чем-то гораздо большем, ибо смешение языков привело к тому, что люди, восходившие к одному пращуру, Ною, в конце концов разобщились, разбежались, объединились в мелкие кланы и принялись убивать друг друга. Если Бог, остановивший строительство Вавилонской башни, и, Бог, вручивший скрижали Моисею, это одно и то же (а верить в противное у нас нет оснований), то следует признать, что он сам обрек человека на нарушение своей же парадигмы. — Но ведь известно же, что Бог не желал, чтобы, построив Вавилонскую башню, люди достигли его высоты… — Полагаю, у Него имелся огромный арсенал средств, чтобы решить проблему гораздо гуманнее. Но Он хотел, чтобы люди страдали, ибо был не удовлетворен созданным и пожелал уничтожить собственный же брак, — возразил я, внося вклад в развитие гипотезы Натана. — Не нам судить об этом, Тимур, — в голосе Анаит уже слышался металл. — А кому, если не нам — двум ничтожным жертвам этой, как ты говоришь, ошибки? Она смотрела на меня с откровенной жалостью, как на больного, которого невозможно вылечить… — Давай-ка пока сойдемся на том, что просто попросим Бога защитить нас… — Думаешь, Он согласится? И чувствуя, что мои слова откровенно коробят ее, решил объясниться. — В Ленинграде я перестал быть ортодоксальным безбожником, но и к сторонникам откровенной поповщины все же себя не причисляю. — Сделай это для меня.