***
Я тоже видел тот двор. Это было в конце девяностых, когда мне пришлось съездить в Баку, чтобы утрясти имущественный скандал, вспыхнувший среди моей тамошней родни, с которой я старался поддерживать как можно меньше отношений из-за склонности к склокам. Дела были улажены удивительно легко и быстро, и большую часть времени я ходил по городу, страдая от ностальгии, перемен и самого себя. Мне казалось, что я типичный старый брюзга, вечно всем недовольный, желчный и оттого еще более противный. А ноги сами вели меня к тому двору. Я все подавлял это желание, пока наконец не наступил день, когда оно просто взяло за шиворот и потащило. Я имел наивность думать, что вновь услышу перебранку Варсеник и Пайцар, сражение Ашхен с пьяным Лензином, визг Шафиги… Я ошибался. Двор молчал. Это было не просто молчание. Это был пронзительный крик тишины. Она кричала из каждого окна мансард, из каждого уголка, из каждого гнездовья... Не было ни длинных выставок сохнувшего белья, ни хозяек, сидевших прямо на цементном полу и взбивавших длинной тростью шерсть, ни виноградников между этажами. Только где-то в углу стоял старик в зимней шапке с чужой головы и улыбался глупой бессмысленной улыбкой, обнажавшей беззубые десны. Мы некоторое время молча смотрели друг на друга. В старике было что-то очень знакомое, но я никак не мог сообразить, что именно. Когда мне вроде бы удавалось ухватить память за краешек, мимолетность исчезала, а потом вдруг снизошло прозрение, и я сообразил, что это вполне еще не старый человек, и, подойдя ближе, к ужасу своему узнал… Автандила. Я поздоровался, сказал что-то, но он продолжал улыбаться, мои слова уже не укладывались в его больную голову. — Зря стараетесь, — услышал я голос за спиной. — Он давно тронулся. Обернувшись, я увидел пожилую женщину, подошедшую к крану набрать воды. — Что случилось? — спросил я, не отрывая глаз от Автандила. — Не знаю… Разное говорят. — Что именно? Я ведь когда-то знал его… Закрыв воду, она старательно вытерла руки о фартук. — Говорят, любил он одну девчонку, которая в этом дворе жила. Только отец ее встречаться им не позволил, а потом она и вовсе уехала, потом замуж вышла, а он с той поры продолжал жить один, ни с кем не общался и постепенно лишался ума… Спит в подвале, а как проснется, то все время тут и стоит. — А ест что? — Что дадим, то и ест. А если не дадим, то вообще не ест. Сам-то ты кто? — Я?.. Прохожий. Она смотрела на меня с нескрываемой жалостью… — Ну, храни себя, прохожий. Должно было пройти несколько лет, чтобы мне наконец стало ясно, почему я сразу не узнал Автандила. Не было золотых зубов, которые он вставил, чтобы произвести впечатление на чернокнижника... Я не рассказал Анаит обо всем этом и, наверное, не расскажу никогда, хотя и не могу понять, что меня останавливает. Возможно, я всю жизнь, сам того не сознавая, ревновал к ней Автандила, и, думаю, просто не хочу, чтобы она сочла это торжеством победителя. Хотя нет. Этого она не сочтет… Короче, не знаю, почему не сказал. Знал я совсем иное. Причем твердо, назубок. Чернокнижник держал, ой, как держал слово, ия всю жизнь платил за ночь, проведенную с его дочерью. И разводом платил, и женитьбой на Розе, и одиночеством… Всем, чем только можно платить, тем и платил. Однако по мере того, как надвигалась старость и я обретал житейскую мудрость, все глубже было осознание, что, несмотря на внешний демонизм и загадочность, которую он любил на себя напускать, это был глубоко несчастный человек. Ибо нет большего несчастья, чем на склоне лет ощутить себя чужим в среде, бывшей десятилетиями родной, и быть терзаем теми, кого считал соотечественниками. В черные дни бакинского безумия ему вылили на голову горшок мочи, а потом пытались бросить на рельсы метро, под подходивший состав. Каким-то чудом его отбросило лобовым стеклом головного вагона, и он вновь оказался на платформе, ударившись о мраморную колонну, после чего с тяжелой черепно-мозговой травмой был доставлен в больницу. Анаит увезла родителей и младшего брата к себе, оставаясь с отцом до последней минуты его земного пути. Она так и не смогла простить ему побоев новогоднего утра, и все ждала покаяния или хотя бы прощения себя. Но чернокнижник молчал.