Часть вторая. Глава восьмая
Как-то Анаит призналась мне, что было время, когда ей казалось, что все случившееся с нами — это не чары, не колдовство, а простая и горькая закономерность…. Просто жили-были два молодых человека, для семейной жизни не созревшие, в розовых очках, с пустыми кошельками и наивной верой в людей и удачу. А жизнь просто сделала свое дело, направив их по проторенному пути, пройденному миллионами несчастливцев, а вся эта мистика — что-то вроде похмельного синдрома, может, самообмана или, на худой конец, попытки переложить вину за собственное легкомыслие на чужие плечи. А вот на сорок первый год, копаясь в социальных сетях интернета, я вдруг увидел ее фотографию и почти два часа сидел перед компьютером в полном ослеплении. Мне казалось, что началась вновь чертовщина. А другому и быть не дано было. Скорее Раппопорту с его математическим складом ума можно было подсчитать вероятность нашей встречи, чем такому книжному червю, как я. Но самое удивительное, что в то же мгновение на мониторе компьютера Анаит появилось мое лицо, и она сидела в таком же потрясении, пытаясь сообразить, что бы все это значило. И хотя позже наши знакомые хакеры объяснили это вполне рационально, тем не менее мы просто отказывались полагаться на логику и технологии, а вновь уверовали в проделки чародеев, теперь уже добрых. Я до сих пор не могу понять, что заставило меня набрать в поисковой строке ее фамилию. Было предложено больше дюжины Анаит ТерГеворкян, но я почему-то кликнул мышкой именно по Анаит Соловьевой — Тер-Геворкян, будто кто-то водил моей рукой, и этот кто-то спустя некоторое время понудил меня предложить ей войти в контакт и в «Скайпе». И даже установив его, мы больше недели оттягивали наступление той минуты, когда друг друга наконец увидим. А когда увидели, то принялись… молчать, и молчали больше получаса, только Анаит вдруг воскликнула «Ой!», после чего началось взаимное узнавание, которого мы оба как огня боялись. Меня это «Ой» даже уязвило, поскольку я всегда считал, что моя физия достаточно благообразна, чтобы при виде меня хотя бы не пугались. На самом же деле ни я, ни она оказались не готовыми к эффекту утраченного, а потому спрессованного времени, когда хранившиеся сорок лет в памяти и на нескольких снимках наши молодые лики в следующем «кадре» превратятся в лица двух растерянных стариков. Позже Анаит призналась, что больше всего боялась на моей разом поглупевшей от неожиданности физиомордии ничего не увидеть, что свидетельствовало бы скорее о попытке скрыть эмоции, а в таких случаях прячут только отрицательные чувства. Но нейтральной пустоты не было, было лишь смятение, от чего «Ой» и вышло. А потом прозвучало: — Вот так, значит. Это был уже я. Сказал, дабы что-то сказать. — Вот так, — согласилась она. И тут я, чтобы преодолеть тягость момента, сморозил глупость: — А ты все та же… Анаит смотрела на меня с такой укоризной, что я поспешил добавить: — Ну, почти … И тут она пошла смеяться, да так заразительно, что начал смеяться и я. И после получасового молчания мы еще несколько минут хохотали, пока наконец не поняли, что ведем себя глупо. А потом начали говорить. И говорили ежедневно. Часами. Начиная с вечера и до глубокой ночи. А однажды и до утра. Говорили откровенно. Даже слишком. Я узнал, что Анаит семь лет как овдовела, что ее муж работал следователем в милиции и был в районе человеком настолько авторитетным, что его собирались выдвинуть одним из кандидатов на выборах главы администрации района. Только вот она сказала решительное «нет» (как и в то далекое время, кода отец нашел ей жениха), и этого оказалось достаточно. А сказано было, потому что знала — выберут именно его, а чина ей в доме не хотелось. В доме хотелось человека, а он им и был. О себе говорила сравнительно немного. Живет вместе с дочерью. О повторном браке не помышляет, хотя претенденты были, но это были настолько невыразительные фигуры, что их не пускали даже на порог, а когда один все-таки разок попытался рубеж перейти, взяла ухват. А вообще — больше спрашивала. На развернутую информацию о моей женитьбе отреагировала словом «идиот», позже добавив, что меня обвели вокруг пальца, как «пацана». Она прошла курсы медицинской психологии, считала себя «психологом» и все норовила разложить на составляющие мои выходки и в большинстве случаев не находила в них рационального начала, хотя действия по устроительству жизни Валерки и Аглаи даже одобрила. Но вот о чем мы молчали, причем подчеркнуто, так это о том, что нас волновало больше всего…