***
А потом договорились о встрече. Первым объявился я.
***
Уездный городок N, куда она поехала по распределению, был типичным районным центром со своими фобиями и мимикриями, где она даже не пыталась скрывать, что совсем другого сукна епанча. Кому-кому, а уж мне хорошо известно, каково быть пришлым, и когда мы стояли обнявшись на затертом автовокзале, то ловили любопытные, а то и настороженные взгляды. Уже достаточно насмотревшись друг на друга в «Скайпе», и я, и она, будто сговорившись, решили избежать приличествующего такому случаю представления с криками, слезами и охами. Правда, если судить по числу ее знакомых, которые пришли поглазеть на меня, представление все-таки состоялось, а одна из них так прямо и сказала с восторгом: «Ну, у вас совсем, как у Дюма!» Я уже собирался полюбопытствовать, при чем тут Дюма, но получил крепкий тычок от Анаит. Звали ее здесь Анной. А к отчеству так и не привыкли. Величали то Тигровной, то Тарановной (я, между прочим, тоже не Иванович, а Аванесович, но так уж повелось, и мне ничего не оставалось, как смириться, если это проще, так и пусть). Обрастания сплетнями, без которых уездную жизнь так же трудно представить, как бродячую дворнягу без блох, ей удалось избежать только потому, что она вовремя догадалась выйти замуж. Однако семейная жизнь погрузила ее в куда более глубинные, а потому тяжкие пласты районного быта. В тридцатиградусные морозы бегала к замерзшему колодцу, училась разжигать печь и топить избу, натягивала на себя по паре холщовых штанов, дабы спастись от комаров в летнюю огородную страду, научилась мариновать и засаливать, чтобы сохранить выращенное, а главное, прибегать к матюжку ядреному, если возникала нужда. Ее подворье восхищало своими масштабами даже автохтонов, которых по этой части вряд ли можно было чем-то удивить. Все-то у Анаит было — от кур и кроликов до теплиц со сладким перцем и крошечной плантации женьшеня. Недоставало разве что собственной молочной фермы. Предрик, которого этот размах несказанно удивил, на сессии райсовета поставил ее в пример и назвал «электровеником» и «прорабом продовольственной программы». В ответ Анаит налепила ему ярлык «великомученика» за традиционное превращение в крайнего в связи с непрекращающимися провалами программ капитального строительства, а тот в свою очередь обрезал больнице финансирование закладки фундаментов нового морга. На следующий же день ей позвонил первый секретарь райкома КПСС и потребовал объяснений, почему новорожденные так медленно набирают вес. Она посоветовала ему не путать родильное отделение со свинофермой, а мне призналась, что до сих пор не понимает, как тогда не вылетела с работы. Понял я. После двух недель сосуществования. Сей «прораб продовольственной программы», несмотря на все свои особенности, включая манеру резать правду по поводу и без оного, для районной бюрократической камарильи была сущим даром небес, и какими бы ни были политические ориентации текущего момента, преференции отдавались неизменно ей, несмотря на кляузы и подметные письма, которыми так богаты районные будни. Слышать о замене Анаит чины не желали, уверенные, что с ее уходом местное здравоохранение ждет полный коллапс. Она умудрилась выбить для своей ЦРБ столько всякого, что в облздраве только диву давались и даже собрались переводить в область, и непременно перевели бы, не занимай ее муж должности более ответственной, а конфликтовать с милицией, подзуживаемой, кстати, все той же камарильей, медицина не решилась. Если раньше язык Анаит напоминал больше шкурку, то теперь он был вполне сопоставим с обоюдоострой бритвой. Мне доставалось по-черному. Особенно из-за врожденных бездарностей накрывать на стол, резать хлеб и поддерживать порядок. Я мог бы, конечно, в ответ позубоскалить по поводу ее неумений — например, выбрасывать, даже пластиковые баночки от сметаны и йогуртов, приспосабливаемые для разных мелких надобностей, да вовремя сообразил, что это побочный продукт постижения искусства выживать в эпоху развитого социализма, и оттого ерничать — грех. А еще она имела свойство хранить в системе фотографии, чем в корне отличалась от меня. Я на снимках выхожу ужасно и потому стараюсь их не разглядывать. Оттого и не храню. Та фотография с улыбкой — регистрационная — осталась у нее. Будь этот снимок у меня, его бы наверняка постигла печальная судьба тех двух-трех фоток, на которых мы были запечатлены вместе. Она держала его на самом видном месте, а когда я полюбопытствовал, как на это реагировал муж, ответила: — Ревновал, конечно, хотя и старался этого не показывать. Душевными тонкостями Юра не отличался, но каким-то особым чутьем понимал, что не заменил мне тебя… Фотографиями мужа квартира ее была буквально заставлена и, словно предвидя мой вопрос, она пояснила: — Это больше для дочери. Вика боготворила его. Почти тридцатилетняя Виктория унаследовала славянские черты отца, телом же была грузной, и с опережением, на полных оборотах въезжала в средний возраст. К общительным людям она не принадлежала, а знакомясь со мной, и вовсе изобразила кислую улыбку. Издавала лишь странное хмыкание, когда нам доводилось сталкиваться в коридоре. Правила игры я принял. Правда, не хмыкал… Так ни словом и не обмолвились.