***
Образ жизни Анаит вела довольно замкнутый. Как и раньше, жадно читала, однако в последнее время стала все чаще совершать вылазки в область на филармонические собрания. Она призналась, что не росла среди прекрасной музыки и чувствовала себя в связи этим несколько ущемленной. Ездила на концерты вместе с библиотекарем Ольгой Тролль, которая подчеркнуто не явилась глазеть на меня, потому как презирала мужчин, эпатируя этим худосочное общество поселка. Анаит была без ума от Патетической симфонии Чайковского, однако, прочитав о жанре симфонии все предложенное полками все той же Тролль, призналась, что не понимает таки, почему у симфонии такой финал. Поменять бы местами третью и четвертую части, все было бы яснее. Мне ничего не оставалось, как вслед за Раппопортом процитировать слова «про многое на свете…», и едва ли не тотчас же я убедился в ее росте как потребителя классической музыки, посетив с ней концерт, где давали Третью симфонию Шнитке, которую в отличие от меня она выстояла до конца. Одевалась Анаит скорее ближе к стилю деловой дамы — подчеркнуто просто, но не без известной доли шика, искусно сочетая традиционное с авангардным с помощью убранств и разных аксессуаров, привезенных из заграничных поездок, куда она, овдовев, постоянно ездила вместе с той же Тролль. А вот неприятие косметики, отличавшее ее в молодости, сохранила, и это пошло ей на пользу, поскольку позволило сохранить свежую матовость кожи. Ей не раз предлагали благоустроенную квартиру, но она предпочитала дом, где прожила с семьей более двадцати лет, периодически, правда, внося в него определенные модернизации типа водопровода, ванной и лоджии. Она вообще была очень педантична. Не пропускала ни одного кладбищенского дня и ревностно ухаживала за могилой мужа. На Масленицу пекла блины, в пост говела, на Пасху разговлялась и вообще сама блюла традиции и того же требовала от ближних своих. В ней вообще причудливо сочетались семейный генералгубернатор и мужняя жена. Она твердо блюла установленный ею же режим приема пищи, смены белья, генеральной уборки, включавшей и «великое» перетряхивание, и становилась смиренной, когда надо было пришивать пуговицы на рубашки мужа (Роза до такого никогда не опускалась) и даже мыть ему ноги. Я познавал, что такое мужу — мужнино, а жене — женино, и был шокирован, открывая для себя неведомые пласты. Я вовсе не преувеличиваю, говоря о шоке и пластах, поскольку чрезмерное любопытство, проявленное к моей персоне товарками Анаит, сопровождалось полной обструкцией, учиненной мне ее многочисленными родственниками со стороны покойного мужа. У Юрия было три женатых брата с очень извилистыми ответвлениями семейных стволов и ветвей, и весь этот клан жил не только тут же в поселке, а по существу на одной улице. Мое появление произвело на него эффект разорвавшейся бомбы. Воспринимая Анаит как образец, авторитет и семейный логотип, он давно и дружно записал ее в вечные вдовы, и никому даже в голову не приходило, что у нее может наконец появиться мужчина. По сведениям, полученным из компетентных источников (а их представляли главным образом пациентки Анаит, жившие по соседству), на следующий после моего приезда день клан собрался в доме у одного из братьев и в срочном порядке принялся за разработку плана действий. В результате родилось нечто, своей категоричностью вызвавшее у меня ассоциацию со знаменитым лозунгом — «Никакой поддержки Временному правительству». Это нечто было запущено почти тотчас же: одна из сватий праздновала юбилей, куда была приглашена вся команда, включая, естественно, и Анаит. Меня как бы не существовало, и она ответила отказом, а когда я заметил, что это перебор, то напомнила о своем праве на личную жизнь. Позже Виктория сказала матери, что праздник был испорчен, потому как она в списке значилась под номером один. Анаит пожала плечами, добавив, что следовало приглашать и второго номера, а если правильнее, то первого, так как на семейных тусовках докторов наук еще не бывало. Выступать в образе «свадебного генерала» мне не хотелось еще больше, и я счел своим долгом просить Анаит успокоить родню, что угроза перехода правительства — ни временного, ни постоянного — в мои руки им не грозит. Уж и не знаю, были ли доведены эти слова до адресатов, только спустя день к Анаит пришел старший брат Юрия, Сергей, который, широко расставив ноги и заложив руки за спину, смотрел на меня тяжелым, словно пудовая гиря, взглядом и шевелил губами, как бывает, когда читают мудреную грамоту. Это продолжалось до тех пор, пока нас не представили, но даже после рукопожатия мы не проронили ни слова. Анаит сказала, что Сергей — самый странный экземпляр в семье, непредсказуемый и нелюдимый, и ей абсолютно непонятно, почему для рекогносцировки выбрали именно его. Чем кончилась миссия деверя, не знаю, и что он доложил ставке — тоже, только больше никто из клана до моего отъезда не объявлялся.