***
Мы спали в гостиной, если таковой можно было назвать большую комнату в крепком одноэтажном деревянном доме, три комнаты которого были смежными, однако та, где жила Виктория, имела, как и гостиная, самостоятельный выход в сени, что избавляло нас от частых встреч. Мне пришлось приглушить свою ненависть к телевидению после того, как Анаит призналась, что для нее нет лучшего снотворного, чем мыльные оперы отечественного производства. Я страдал, но терпел и даже приспособился засыпать под непрерывное «бубнилово», правда, время от времени все же поглаживая ее плечо в тщетной мольбе вырубить проклятый ящик. В ту ночь — после того, как днем она фактически призналась о втором пришествии чернокнижника — я, не нащупав ее руки, испытал поначалу удивление, потом дискомфорт и, наконец, страх. В комнате было темно, если не считать свечения телевизора, который привычно жужжал, но обычное место с краю пустовало. Я щелкнул выключателем. Кроме меня в комнате никого не было. — Анаит, — позвал я, понимая, что это бесполезно. — Анаит. Ответом была тишина. Почему-то на цыпочках я подошел к двери и слегка приоткрыл ее. В сенях царила густая чернота. Я знал, что отсюда можно выйти во двор или спуститься в подвал, где Анаит хранила картошку, лук и прочий овощ. Стараясь не зацепиться за лари со старым барахлом, я ступил пару шагов и сразу же обо что-то крепко стукнулся. Пришлось приоткрыть дверь в комнату и впустить немного тусклого света (Анаит была очень экономна и вкручивала лампочки только в двадцать пять свечей, что сама она объясняла унаследованной со студенческих лет привычкой на всем урезать), в котором я наконец увидел щелястую дверь в подвал и, подойдя к ней, зачем-то заглянул в отверстие, оставшееся в доске после выбитого сучка. Поначалу мне предстала только сплошная темень, но когда мои глаза приспособились к ней, я приметил какие-то странные блики и неясное свечение, напоминавшее отражение огоньков на поверхности воды. Я осторожно открыл дверь и, зная, что вслед за ней почти сразу же последует крутая лестница, сделал лишь робкий шаг и тотчас же услышал едва заметный шепот. Мне было страшновато даже двинуться. Меньше всего я желал быть уличенным в подслушивании, но какое-то особое чувство подсказывало, что это имеет отношение все к той же чернокнижной стихии, а стало быть, я тоже являюсь участником странного действа. Так и стоял я в дверях, скорее сообразив, чем увидев, что свечение исходит от двух свечек, стоящих перед антикварным псише, которым так гордилась Анаит, а то, что было принято мною за блики на воде, на самом деле было отражением зеркалом этой пары тусклых огоньков.Потом я напряг слух, чтобы разобрать слова, которые, казалось, приходили ко мне будто сквозь вату, и поначалу улавливались лишь отдельные звуки, но потом они стали обретать плоть смысла, и я наконец понял, что слышу слова заговора: — Как Господь Бог небо и землю, воды и звезды и сырую мать землю твердо утвердил и крепко укрепил и как на той мать сырой земле нет никакой болезни, ни кровавой раны, ни щипоты, ни ломоты, ни опухоли, — так бы сотворил Господь и меня, рабу Божия Анаит, твердо утвердил… На мгновение воцарилась тишина, и я даже подумал, что продолжения не последует, но, видимо, она просто сделала паузу, чтобы набрать больше воздуха и остаток заклинания выговорить на одном дыхании: — …и крепко укрепил жилы мои, и кости мои, и тело мое; так бы и у меня, рабы Божия Анаит, не было на теле, на ретивом сердце, ни на костях моих никакой болезни, ни крови, ни раны, ни щипоты, ни ломоты, ни опухоли. И от того заговариваю я, раба Божия Анаит, от трясовицы, от колючки, от свербежа, от стрельбы, от огневицы, от колотья, от дерганья, от слепоты, от глухоты, от черной немочи. Аминь. Я решил терпеливо ждать продолжения, однако, услышав все то же «как Господь Бог небо и землю, воды и звезды…», понял, что она повторяет тот же заговор, а так как это таинство было мне глубоко чуждо, то повернулся и, тихо прикрыв дверь подвала, вернулся в комнату, погасил свет и лег. Она пришла минут через сорок и, выключив телевизор, легла рядом. Я молчал. Молчала и она. Потом сказала: — Ты ведь слышал, да? — Да... Как ты поняла? — Спиной видела… Этим словам меня Вера Федоровна выучила, не могла видеть, как я загибалась. У меня же тогда никого не было... Сказала сходить в церковь, купить две восковые свечи и держать их в руках, когда говорить буду. А еще сказала зеркало перед собой поставить. Я все сделала, как она велела. — Помогло? — Наверное, раз прекратилось... помогло точно в другой раз… — В который? Она снова замолчала, на этот раз надолго. — В который же? Прежде чем ответить, она испустила глубокий вздох. — Когда мне на голову свалился Гамлет, сказав, что больше не может смотреть на свою Терезу, и стал умолять выйти за него замуж. Я почти видел, как у меня отвисает челюсть. — Ну, убила!.. — Да-да… Это случилось после того, как он узнал от тебя, что мы развелись. Бросился к моей матери, вымолил у нее адрес и поехал ко мне. — Господи! — Он же мне проходу не давал с тех самых репетиций. …И на день рождения свой, где мы познакомились, пригласил для себя… — Это я понял... Она задумалась, рассматривая меня сочувствующе и пристально, будто прицениваясь к чему-то, потом вдруг сказала хрипло, как если в ее горле застряла рыбья кость: — Думаю, сказать тебе это или нет… — Скажи… — Тебя это может снова убить. — И все-таки попытайся… — Когда я велела Гамлету пойти вон, он ушел, а потом вернулся, пьяный, начал оскорблять меня и пытался изнасиловать, только мне удалось увернуться и врезать ему коленом в пах. Согнувшись в дугу и с искривленным от боли лицом, он начал орать страшные вещи. Что звонил отцу в ту новогоднюю ночь, что хотел сам овладеть мной в той комнате, но ты опередил его, что… Она замолчала, кусая губу и поглядывая на меня, будто передо мной уже маячила плаха. А я вдруг почувствовал себя старым, и это было очень странное состояние, поскольку мною испытывался не возрастной предел, а то состояние, когда вдруг сознаешь, что больше ничего не хочешь, так как это бесполезно... — Тогда почему твой отец все-таки позволил нам пожениться? — М-м… Помнишь, первой в Ленинград на регистрацию приехала мама? На вокзале она спросила, хочу ли я действительно быть твоей женой. Я ответила, что уже твоя жена. Она наверняка передала это отцу, а для него не было ничего более страшного, чем быть дедом внебрачного ребенка. А вот бабушка Фарик, утешая тогда меня после его побоев, сказала: — Отдайся хоть в луже, но чтобы у меня был правнук. — А с Гамлетом чем у тебя кончилось? — Когда он набросился на меня, я почему-то начала читать заговор Веры Федоровны. Наверное, потому что другого ничего не знала. А просить помощь надо было… И тут почти сразу же пришел мой будущий муж, тогда дежурный милиционер, и, увидев мою разорванную юбку и корчащегося Гамлета, мигом сообразил, избил его и выпинал на крыльцо. Больше мы не встречались. И, помолчав, добавила: — Кажется, в тот вечер я поверила в Бога. — Твой отец знал, что в ту ночь звонил именно Гамлет? — Думаю, знал. — И допустил, чтобы моим свидетелем был именно он? — Это была рафинированная месть. Отец понимал, что наступит день, когда ты все узнаешь. И очень хотел, чтобы тебе было больно. …Потом мы сплели пальцы и не разнимали рук до пробуждения. Я делал вид, что ничего не случилось. Молчала и она.