— Хай ес?*
* Ты армянин? (арм.).
— Я хотел было ответить расхожей в то время бакинской хохмой — «Че*, итальяно», но вовремя сообразил, что здесь и тем более сейчас подобные шутки более чем неуместны.
* Нет (арм.).
— Нет. — А кто? Я решил не лгать. — Полукровка… Он поднялся с кресла, и только тогда я обратил внимание на его сутулость, это был почти горб, придававший облику хозяина нечто зловещее. Подойдя к письменному столу, он поднял оловянную статуэтку странного существа, стоявшего на одной ноге, разбросав в разные стороны все свои четыре руки с вывернутыми вверх ладонями, и, протянув ее в мою сторону, спросил: — Знаешь, кто это? — Нет. — Это Шива, одно из трех верховных индийских божеств в образе бога танца. Если первое божество — Брахма — созидатель, то Шива — разрушитель... — Для чего вы мне это говорите? — спросил я. Но ответить он не успел, ибо в комнату вошла невысокая женщина с ярко выраженными славянскими чертами лица, которые излучали уют и юмор. Она являла собой подчеркнутый контраст хозяину, и я тотчас же сообразил, что это мама Анаит. Увидев меня, она почему-то заморгала, заулыбалась и, наконец, представилась: — Я — Нонна Владимировна. Да вы не слушайте его. Он любит пугать. — Все меня в могилу сводят, — проворчал в ответ хозяин. — Ты уже собрался помирать, Тигран? — полюбопытствовала она. — Что остается? Дети — это как бессрочный вклад в сберкассу — получишь лишь после смерти. — Только непременно предупреди меня, чтобы я успела сшить черное платье. Слушая их, я понял, что Нонна Владимировна будет скорее моей союзницей. Мужа она воспринимала не без некоторойиронии, а это было мне скорее на руку. Позже я убедился, что многочисленные и разноплановые вариации на тему memento mori принадлежали к числу любимых мазохистских практик папы Тиграна, однако вместо паники они погружали его супругу в язвительные настроения. Потом мы обедали. Стол накрывала бабушка Фарик — маленькая, сухонькая и многозначительно молчаливая, показывавшая всем своим видом, что понимает гораздо больше, чем говорит. Одета она была во все черное, что лишний раз подчеркивало ее отстраненность от остальных участников действа, и мне от этого стало почему-то не по себе. На меня она глянула только раз, скорее с неодобрением, но не обмолвилась. Обмолвился хозяин, который сказал вдруг, не поднимая глаз от тарелки с тановом*.
* Армянский суп
— Твоей женой она не будет… Воцарилась такая тишина, что были слышны шаги во дворе. Анаит покраснела, опустила голову и почему-то шмыгнула носом, я растерялся и не знал, что делать с руками, которые вдруг сами по себе стали дергаться, бабушка Фарик глянула на сына вроде бы даже с поощрением, и лишь Нонна Владимировна сохраняла относительное спокойствие. — Тебе свойственно спешить, Тигран, — заметила она и, улыбаясь, взъерошила мне шевелюру. А я продолжал ловить на себе его тяжелый взгляд, чувствуя, как по кончикам пальцев моих рук начинает бегать какая-то странная дряблость, будто под кожей засновали мурашки. В тот день мне вообще впервые довелось испытать на себе воздействие этого человека, хотя то, что это было именно воздействие, я имел возможность убедиться гораздо позже. Тем не менее в ту пору, да и спустя годы, я никогда не думал о нем как о чернокнижнике или колдуне, ибо никогда не видел, чтобы он занимался тем, что определяют слишком уж, на мой взгляд, общим словом «оккультизм». Да и вообще наши контакты пришлись на времена воинствующего материализма, когда все, имевшее хотя бы отдаленное отношение к области метафизического, либо вообще не воспринималось, либо воспринималось как опасное для общества искривление, в том числе и психики. А реагировать на отца Анаит как на «стукнутого» было, во-первых, опасно, ибо помимо всего прочего он, как стало ясно позже, были очень мстителен, что неминуемо повлияло бы на наш роман, а во-вторых, просто несправедливо. Работал он в строительной организации, увлекался индийской философией, был коллекционером и страстным библиофилом. В то время собирать книги было едва ли не правилом хорошего тона, ибо были они в остром дефиците, и хотя я не исключаю, что в особо редких изданиях им держались деньги, тем не менее читал он много и жадно, приучив к этому дочь, чем, кстати, очень гордился и чему я был обязан своим поражением в споре с ней. Что до клейма «чернокнижника», то ему, как мне кажется, он был обязан более чем колоритной внешности. Это он понимал и старательно подчеркивал, умело сочетая старомодность с гротеском, причем до такой степени, что мне иногда казалось: еще немного, и я увижу его с черным вороном на правом плече. Тем не менее Анаит не раз говорила, что гипнозом отец все-таки владел и что ей однажды даже довелось видеть, как он подвесил племянника между спинками стульев, которые потом убрал, а парень остался в состоянии каталептического моста. Что до меня, то под влиянием его взгляда я всегда испытывал острое желание выйти на свежий воздух. Я не случайно говорю о свежем воздухе, поскольку наши общения, хотя и не столь частые, ограничивались замкнутым пространством все той же набитой книгами комнате, где он без конца повторял древнюю, как мир, мудрость — все должно быть так, как должно быть, даже если и будет иначе, и рассуждал об индуизме. Я в индуизме ничего не смыслил и, признаться, интересовался им мало, поэтому мне оставалось смиренно слушать, лишь иногда вставляя случайные замечания, но он отмахивался от них, как от мухи. Однажды я спросил, почему он назвал дочь Анаит. Он сощурил глаза и ответил вопросом: — Что вы знаете о шумерах? — Практически ничего, — честно признался я. — Это древний народ, живший в Южной Месопотамии. Шумеры почитали богиню плодородия Анат, и думаю, что армянское женское имя Анаит имеет шумерский корень. Я хотел, чтобы она хотя бы так восходила к богам. — Сколько лет вы собираете книги? — спросил я для того, чтобы сменить тему, поскольку не хотел выглядеть невежей. — Всю жизнь. Книги — единственное, что у меня есть. По существу, это был сибарит, чье любимое занятие состояло в том, чтобы лежать на тахте и под армянский коньяк (другого не признавал) и сигареты «Мальборо» (которые он в ту пору доставал неизвестно где) строить из себя гуру. Я продолжал оставаться смиренным, потому как больше всего боялся потерять доступ к Анаит, который заполучил благодаря оперативному вмешательству и авторитарному воздействию Нонны Владимировны. Я понимал, что этими беседами он прощупывает меня, ибо все, имевшее отношение к дочери, чернокнижником подвергалось суровому контролю, вплоть до народного театра, который ей за злосчастный поцелуй пришлось все-таки покинуть. Дочь была им любима какой-то особой, деспотичной и невероятно ревнивой любовью, где давно укоренившаяся привычка подавлять уживалась с тонким пониманием особенностей ее возраста, а природная нетерпимость каким-то странным образом соседствовала с неожиданными приступами либерализма, когда ей вдруг разрешали ночевать у подруги, чье появление в доме так и не состоялось. Он был кем-то вроде арбитра среди армянской «фракции» двора и, как только раздавались вопли соседской тети Ашхен, которая, распустив волосы, начинала проклинать папу, маму, брата Левона и старшую сестру Гаянэ за то, что позволили ей выйти за кровопивца, в то время как сам кровопивец сохранял вертикальное положение, только держась обеими руками за тутовник, тяжело вздыхал и, поднявшись с тахты, шел разбираться. «Кровопивца» звали Лензин (Ленин-Зиновьев). Злые языки, правда, поговаривали, что поначалу он был Лентрозин (Ленин-Троцкий-Зиновьев). Однако после выдворения Троцкого политически сообразительный папаша сократил имя на треть. — Тигран-джан, посмотри, эта «суволочь» опять пьяный, — голосила Ашхен. В такие минуты с чернокнижника слетал покров учености и он возвращался к народу. — Скажи ему, когда придет, дышать в за