говорил ему всякий раз, когда он объявлялся, и неизменно тщетно. — Прости, батя. Не терпелось увидеть приемную маму. — Что?.. Хам! — заорала Роза тем визгливым голосом, который неизменно предвещал скандал. — Ну как, нравится мама? — с иезуитской улыбкой спросила Анаит. — Да как ты смеешь, гадина?! — уже визжала Роза, забыв, что еще несколько минут назад называла ее «дорогой» и декларировала дружбу. — Убирайтесь оба, — как можно спокойней сказал я, взял Анаит за руку, давая понять, что мои слова к ней не относятся. — Смею, — хладнокровно парировала Анаит, издевательски улыбнувшись. — До встречи… сынок. Валерка, растеряв весь раж и окончательно оторопев, уже пятился к двери, а Роза, по лицу которой обильно текла боевая раскраска, стояла в полном бессилии, и только ее открытый рот свидетельствовал о лихорадочном поиске ответного удара. — Ну, скажи же мне, Роза, скажи, — все с той же улыбкой подзадоривала Анаит. Такой я никогда не видел ее и пытался сообразить, что все это значит и вообще зачем ей понадобился этот скандал. — Не будите спящую собаку, — шипела Роза. — Все зависит от того, кто в собаке персонифицирован, — Анаит была по-прежнему невозмутима. Этого Роза вынести уже не могла. В следующую секунду она летела к двери, вслед медленно, давая ей возможность уйти первой, все еще пятился Валерка, а мы с Анаит стояли в полном отупении и растерянно разглядывали друг друга. — Прости, — сказала она, когда мы наконец остались одни. — Что на тебя нашло? — спросил я, испытывая все же глубокое удовлетворение от того, что в лице Анаит Роза нашла достойного соперника. — Не знаю. Мне надо лечь… Она не поднималась почти до сумерек. Лежала молча. Ждала, когда заговорю я, и я заговорил, хотя, о чем пойдет речь, мы оба знали, поскольку сыпь выступила уже и на пальцах. — А ты не пыталась свести это мазями? — Пыталась. Не получилось. Это как стигматы…. Она собиралась было добавить что-то, но тут вдруг запел мобильник, и я в полнейшем недоумении услышал голос Валерки, который был очень бережлив и в наших контактах никогда не пользовался сотовой связью. — Прости меня, — заорал он без преамбул. — Не знаю, что на меня нашло. — Да, ты вел себя, как форменный идиот, — согласился я. — Звоню по сотнику, потому что не хочу, чтоб Аглая слышала, ради этого даже за хлебом согласился пойти… Слушай, батя, я ведь и правда не знаю... Без дураков… Я сам себе казался зомби из кино. Кто-то заставлял меня… — Кто заставлял? — перебил я. — Не знаю… — Этот кто-то говорил тебе? — Нет. — А почему ты считаешь, что заставлял? — Это было другое… мне не выразить словами. — И что заставлял? — Скандал учинить… Я чувствовал себя начисто лишенным воли, был вроде детской игрушки, которой управляют по пульту. На улице ничего не замечал, шел как оловянный солдатик. Мать, хоть и наехала на меня, но, похоже, тоже действовала по чьей-то указке, оттого и орала… — Она всегда орет. Не в этом дело. Ты не в себе. Иди домой, прими что-нибудь успокаивающее и попробуй заснуть. — Хорошо. — Да, у тебя сыпи не появилось? — Сыпи? Какой сыпи? — Неважно. Анаит тревожно слушала и время от времени касалась моей руки, будто пыталась корректировать что-то. Сложив мобильник, я подошел к окну и начал, как мне показалось, высматривать в сгущающихся сумерках какой-то знак. — Да?.. — спросила она. Я не мог понять, что это за знак, но продолжал искать. — Да?..— повторенный вопрос дошел до меня будто издалека. Со мной сейчас происходило что-то очень странное. Я никогда не употреблял ни наркотиков, ни каких-либо стимуляторов, если не считать кофе. Но сегодня я его не пил. Однако с удивлением чувствовал, как меня охватывает возбуждение, постепенно набирающее силу, и мне почему-то было ясно, что это от необходимости найти какие-то знаки, которые упорно ускользали от моих глаз, и я продолжаю их искать, отчего все глубже погружался в неведомое мне опьянение (или азарт?). — Тимур? — голос Анаит был теперь еще дальше и воспринимался больше как удаленный радиосигнал. Теперь я начал ощущать нечто напоминающее очень слабые пульсации и воспринимая их как не просто как вибрации в разных частотах, а как нечто гораздо более конкретное, находящееся в рамках целостной системы. Я где-то читал, что самые опасные вибрации — те, что близки к колебаниям органов человека. Колебания такой частоты отрицательно влияют на психологическое состояние людей и могли быть причиной трагедий в Бермудском треугольнике. Мне была неясно, что эта за система, и хотя она не была языком как системой звуковых знаков, было почему-то ясно, что это все-таки язык, только мне неведомый, и что именно те знаки, которые я ищу, его образуют. Постепенно пульсации стали принимать более определенный смысл. Мне даже казалось, что где-то в самом удаленном уголке моего сознания включается некий плеердекодер, о котором я ведать не ведал, и это устройство сперва конвертировало вибрации в понятные мне знаки, а затем воспроизводило их. Нет-нет, преображение было далеко не полностью моего формата, и я вообще воспринимал его даже не семантически, а скорее кинетически, когда в мое внутреннее поле переносился извне чей-то заряд, чей-то импульс или, если хотите, воля, и за счет этого две неравновесные среды находились в контакте. Мне, во всяком случае, представлялось, что это контакт, хотя кому-то такое определение может показаться смешным, когда субъект, в данном случае я, и совершенно неопределенное нечто могут не только поддерживать связь, но и выполнять команды. Они были очень странными, эти команды. Мне, например, вдруг становилось ясно, что надо подойти к окну и взглянуть на улицу, и я подходил к окну и смотрел в сторону аллеи у моего дома, и совсем неважно, что было уже совсем темно и ничего нельзя было разглядеть, главное, я подошел и глянул. И от кого поступали команды, тоже было неизвестно, и если правду сказать, меня это совсем не интересовало. Постепенно я как бы переступил в другой пространственно — временной континуум, где не было ни моей квартиры, ни окна, ни аллеи, где привычные человеческие стандарты переставали действовать и наступал черед уже других, доселе мне неведомых, когда обрываются причинно-следственные связи и наступает нечто иное, чем-то схожее с броуновским движением. Это было совершенное новое, незнакомое мне состояние, абсолютно непохожее на то, что я испытывал когда-либо — во сне, наяву, в минуты эмоционального подъема, упадка или опьянения. Я не знал, который сейчас час, где нахожусь и вообще что собираюсь делать, поскольку оказался полностью погруженным в стихию этих вибраций, которые, преобразованные действующим в моей голове декодирующим устройством, говорили мне: иди, сядь… ляг… Дай пощечину… И тут же откуда-то издалека, очень издалека послышалось тихое, едва воспринимаемое восклицание, отдаваясь в моих ушах многократным пульсирующим эхом, причем с каждой очередной пульсацией становясь все сильнее, пока, наконец я не почувствовал резкую звуковую боль: — За что, Тимур?! Я узнал голос. Я узнал бы его среди миллионов, миллиардов других. Голос вызволил меня из плена. Вернул в мой мир, в мою квартиру, к моей Анаит… Она стояла, прижавшись к стене, и держалась за щеку. В следующее мгновение я был у ее ног и молил о прощении, а она гладила мою голову и повторяла: — Это не ты меня ударил, — и помолчав с минуту, добавила: — теперь он добрался и до тебя. Потом мы долго молчали. Просто сидели, смотрели друг на друга и молчали. Когда молчание стало невыносимым, она сказала, видимо, для того, чтобы что-то сказать: — Тебе надо успокоиться. В твоей аптечке есть седативные средства? — Не знаю… Ты погоди с аптечкой… Что со мной было? — Плохо было. — Что именно? Она пыталась вспомнить все, каждую подробность. — Ты казался под воздействием сильного гипноза. Я никогда не видела тебя таким. Ходил, будто тобой управляли из какогото Центра... Глаза были совершенно незрячими. Ты словно спал. Подошел к окну, открыл его, закрыл, потом попеременно сел, лег, поднялся, приблизился ко мне и ударил по лицу. — Господи!.. Только сейчас мне стало ясно, что команды подойти к окну, сесть и лечь были даны для того, дабы проверить, насколько я управляем и способен ли выполнить главную команду, ради которой, собственно, и был установлен контакт, — ударить Анаит и тем самым навсегда разлучить нас. — Как долго это продолжалось? — Минуты три-четыре... А мне казалось, что это длилось вечно. Но сказать ей об этом уже не успел: закатил истерику телефон. Валерка буквально орал в трубку: — Обвал, батя! Мать в срочном порядке госпитализировали. Скорую вызвали соседи. Она выбежала на лестницу и стала кричать, что с ней разговаривают с того света… Я молча положил трубку. И тут услышал перепуганный голос Анаит. — Тимур, что у тебя с руками? Я посмотрел на ладони, потом на кисти рук, потом закатал рукава рубахи. Мои руки были покрыты густой сыпью.