й раз в детстве, когда меня крестили, на чем настоял отец. Если во мне и сохранились какие-то эмоции, то были они весьма непростыми. Не могу сказать, что это были тяжелые чувства, правильнее было бы назвать их дискомфортными, так как суровые аскетичные лики святых и угодников навели на меня тоску. Помню, мне хотелось почему-то плакать и поскорее выйти на улицу. Когда я уже в зрелом возрасте, готовясь к лекциям, знакомился с книгами по иконографии, то испытывал те же чувства. Этот гигантский пласт культуры так и остался мне чуждым, а подчеркнутая религиозность Анаит меня даже раздражала, тем не менее я полностью принял ее главенство и почти безропотно подчинился команде надеть крестик. День венчания был расписан если уж не по секундам, то точно по минутам. Мы с Анаит решили сразу же из церкви ехать в «хибару», как я называл свою дачу, стоявшую на окраине деревни под названием Старые Вирты, и поздравим друг друга вдвоем. По такому делу я даже отремонтировал свое старенькое авто, сиротливо стоявшее перед моим домом много лет и при этом — как ни странно! — не угнанное. Что до остальных, а это кроме свидетелей Валерий с Аглаей, то своим временем они могли распоряжаться по собственному усмотрению. Отдельной строкой в этом раскладе была Виктория, которую Анаит пригласила по телефону, однако в ответ на звонок последовало ее традиционное «хм», после чего связь прервалась, и было непонятно, кого в этом винить, то ли линию, то ли строптивую дочь. А поскольку повторные звонки результатов не дали вообще, я впервые задумался о наследственности, в том смысле, кому передаст чернокнижник свои тайные силы. И если правы те, кто утверждают, что на детях одаренных, харизматических людей природа отдыхает, то, вполне возможно, эти силы достались внучке. Я собирался было обсудить это с Анаит, но она взглянула на меня с такой укоризной, что мне стало даже стыдно. Так или иначе, Виктория не приехала, а мы с утра чувствовали себя ужасно. Особенно Анаит, у которой обострились едва ли не все болячки, да вдобавок вновь появилась сыпь. Я с трудом выгрузил себя из постели и принял «Капотен», имея наивность полагать, что он не только сбросит артериальное давление, но и избавит от окаянных воздействий. Однако, не успев подняться, сразу же почувствовал гул в ушах, предвещавший, если судить по прошлому разу, приближение контакта. Анаит мгновенно это поняла и взяла меня за руку, дабы я не утратил связь со средой, предупредив, что будет это делать всякий раз, как только почувствует угрозу, причем для нас обоих, поэтому очень важно быть в такие минуты неразлучными. В этот день мы вообще не разнимали рук. Помогло ли это, не знаю, но наваждения не преследовали ни меня, ни ее, хотя дрожь трясла нас почти непрерывно, а ощущение неотступно следуемого за нами кого-то третьего приобретало подчас почти физические контуры. Казалось, этот третий затаился, чтобы нанести удар в ту минуту, когда мы будем ждать его меньше всего. Оделись мы просто, даже буднично, лишь Анаит покрыла голову большим кружевным платком. Я не видел ее такой и не переставал бросать любопытные взгляды, а она, приметив это, загадочно улыбалась и старалась быть предельно будничной. Храм Покрова на Торгу, где должно было состояться венчание, находился в двух кварталах от моего дома, но мы решили ехать, поскольку обоих нас ноги слушались плоховато. Я давно не водил авто и боялся не справиться, но оно, как ни странно, подчинялось мне гораздо лучше ног, и к Розе мы подъехали почти ухарски. Она вышла к нам с букетом роз и, прежде чем сесть в машину, расцеловалась с Анаит. Похоже, ей пришлось крепко потрудиться над своим лицом, потому как от облика сиротинушки из богоугодного заведения почти ничего не осталось, но не было и былой расфранченности. Понимала ж, куда идет! У входа в церковь нас уже поджидали утопавшие в цветах Валерка с Аглаей, позже появился Раппопорт, который не только вырядился в костюм, но и нацепил бабочку в белый горошек, отчего стал походить на куплетиста из одесского балаганчика. Все остальное было как во сне. Отчетливо помню лишь, как вышел к нам настоятель храма, отец Валентин, сухонький старичок, который сразу расположил меня к себе какой-то особо мягкой, непоказной деликатностью. Увидев наших свидетелей, он улыбнулся и скрылся в глубине храма, но вскоре появился вновь вместе с двумя ветхими смиренными прихожанами, чем-то напоминавшими гоголевских старосветских помещиков, и сказал кратко: — Они будут вашими поручителями. Потом он благословил нас, вручил по горевшей свече; проводил в центр и велел встать на рушник. Я услышал: «Венчается раб Божий Тимур с рабой Божьей Анаит…» и почувствовал все то же знакомое желание выбежать скорее на улицу или хотя бы обернуться и взглянуть на свидетелей, добросовестно державших над нашими головами венцы, и особенно на лицо Натана. Сохранило ли оно то выражение неимоверного облегчения после того, как отец Валентин заменил нам свидетелей? Натан не любил лгать. Молитва была долгой. От длительного стояния у меня начала ныть поясница, и я принялся нелепо переступать с ноги на ногу, пока не получил от Анаит крепкого тычка. Потом мы трижды пили вино из чаши. Вино было зело ядреным и очень походило на популярный когда-то «Солнцедар», который в поселке, где началась моя трудовая жизнь, называли «бормотухой». Я радовался только по поводу Раппопорта, мужественно обходившегося без своеобразий. Однако после третьего приложения своеобразия пошли уже у меня, потому как я возьми да ляпни вдруг: — А мы выйдем трезвыми из Дома Божьего, святой отец? — и тут же последовал еще один удар в бок, на сей раз более ощутимый. Под занавес мы совершили обход вокруг аналоя, я поцеловал икону Христа, Анаит — Богородицы, и я тут же ощутил прикосновение ее пальцев к моей ладони. Это было легкое касание, почти воздушное, и я сообразил, что она пытается мне что-то сказать, но мне не удавалось разобрать слов, и когда я наклонился к ее губам, она повторила: — Наконец-то мы стали мужем и женой перед Богом, Тимур… Я взял ее за руку и вывел в церковный дворик. Валерка с Аглаей тотчас же окунули нас в цветы. Я успел шепнуть сыну временно прекратить контакты с нами, но объяснять ничего не стал, хотя, судя по выражению его лица, объяснения требовались. Мы попросила отца Валентина и свидетелей фотографироваться с нам, Раппопорт пошел щелкать своей цифровой камерой, а Роза тихо плакать, что случалось с ней крайне редко, а если и случалось, то громко и в визг, но тут вдруг слезы разом заполнили ее глаза и вышли из берегов. От растерянности я не соображал, как быть, пока Анаит и Аглая не догадалась обнять ее, и они так и стояли некоторое время молча, я же никак не мог надивиться метаморфозам. То, что после затеянного у меня едва ли не мордобоя они с Анаит таки обвили руками друг друга, это еще можно было понять, но вот толерантность по отношению к невестке казалась полным откровением. Но Роза не уставала фотографироваться, а я удивляться.