Часть вторая. Глава одиннадцатая
Когда мы наконец сели в машину, Анаит попросила подождать и, вытащив из сумочки электронный тонометр, предложила мне задрать рукав. — Смотри-ка, нормально, — удовлетворенно сказала она и смерила давление у себя. — И у меня ничего. И добавила, уже шепотом: — Теперь нас оберегают. Я не скрывал скепсиса, но отвечать не стал. Может, так действительно легче? Чтобы попасть в Старые Вирты, надо было проехать километров тридцать по шоссе, а потом свернуть на проселочную дорогу, петлявшую сквозь ивняки и редкие ели, и еще около часа трястись по буеракам и рытвинам. Смеркалось. Хорошим водителем я никогда не был, да и вино, выпитое в церкви, слегка туманило. Я стараюсь пользоваться машиной как можно реже, поскольку талантом к технике обделен, а без этого хорошо водить практически невозможно. Машину меня заставила купить, разумеется, Роза, снобизм которой многократно превышал ее здравый смысл, правда, при разделе имущества у нее все-таки хватило ума спихнуть авто мне, а у меня не хватило его, чтобы отбиться.. До вигвама мы вообще-то собирались добираться на последнем автобусе. Но произошли одна за другой две странности. Во-первых, по местному радио почему-то сообщили, что рейс отменен. Во-вторых, я – и тоже почему-то — оказался именно в ту минуту у репродуктора, хотя местные новости не слушаю из-за безобразного качества информации. Пока мне в голову лезла всякая ахинея, почему вышло именно так, Анаит начала петь восхитительную армянскую песню «Ов, сирун, сирун, инчу мотецар…». Как-то в интернете я прочел перевод этих слов — «Ах, краса моя, зачем подошла?». Он, может, даже слишком вольный, но в таком изложении мне ближе. Слушая ее, я всякий раз ловлю себя на мысли, что она имеет свойство погружать человека именно в то настроение, которое в данный момент ему особенно нужно. После пережитого в последние дни мне больше всего хотелось быть сейчас сентиментальным, и я почти физически ощутил чудесную волну, поднимающуюся в моей груди. А правда, краса моя, зачем подошла? Зачем погрузила в шоколадное половодье глаз своих, зачем обвила косой своей и пленником сделала, каким приворотным зельем опоила, воскурением каких трав одурманила и что было в тебе такого, что не нашел я в себе сил преодолеть твои чары, и всех женщин ночами твоим именем звал, а оттого всю жизнь один был. Не знал я ответа… Слушая Анаит, я поймал себя на том, что давно не слежу за дорогой, и едва не проскочил мимо столбца, где надо сворачивать, а когда все-таки свернул, то почувствовал странную тревогу, хотя вроде бы ничего не случилось. Машина спокойно преодолевала ухабы, нас безмятежно потряхивало, но вот при попытке снизить скорость перед очередной колдобиной я понял, что мне этого не удалось. Я предпринял вторую попытку. Результат был тот же. Машина не подчинялась командам. — Что-то не так? — спросила Анаит. Я успокаивающе потрепал ее по плечу и, сказав себе не психовать, после неудачной третьей попытки все-таки решил применить ручное торможение. Безрезультатно. Я почувствовал, как на лбу у меня выступил холодный пот. — Тимур, я, кажется, о чем-то спросила тебя?.. Теперь я пытался затормозить двигателем, постепенно снижая передачи одна за другой, но машина, покорная мне все последние годы, похоже, именно в этот день решила бросить мне вызов. — Тимур! — сказала Анаит уже резче. — Не хочу волновать тебя, но, кажется, у машины отказали тормоза. Ответом было молчание. Я тем временем тщетно пытался использовать «ручник» между креслами. — Ну вот и ударил! — вдруг воскликнула она с той восточной эмоциональностью, от которой я давно уже отвык. — Кто? — Не понимаешь? — Ну, это уж слишком. — Ничего не слишком. Анаит вдруг тяжело задышала, а потом неожиданно заговорила с какой-то особой интонацией, которой я никогда у нее не слышал: — Теперь он бросает вызов уже Богу! Меня начало трясти: — Что ты несешь, право же?!. Скорее всего, произошел обрыв тормозных шлангов, хотя это очень странно, поскольку машина недавно прошла техосмотр. — Вот видишь… Это вообще больше походит уже на Армагеддон. — Не понял… — На Армагеддон-2017. — Умерь фантазию. Армагеддон — место окончательного сражения добра и зла. Это макрокосм. При чем тут мы? — А где сказано, что добро со злом не могут сойтись в микрокосме?.. В одной отдельно взятой душе? — Там они сражаются постоянно. — Сражение сражению рознь. — Полно, Анаит…. С этими словами я открыл дверцы, пытаясь создать дополнительное аэродинамическое сопротивление. Однажды мне довелось пройти испытание отказом тормозов в пути, но это случилось в городе, и я сумел каким-то чудом притереться к бордюру, а тут никаких бордюров, если и тормозить, то только в препятствие. — Тебе удастся остановить машину? — Не знаю, — честно сказал я. — Мне говорили, что отказ тормозов в чистом поле гораздо менее опасен, чем в черте города. Достаточно стога сена. Только где этот проклятый стог? Это было сказано исключительно ради того, чтобы что-то сказать. — Есть ведь еще заборы, столбы… — напомнила Анаит. — Покажи их… Уже заметно стемнело, и похоже, только сейчас ей стало понятно, что нам грозит, и она смолкла, продолжая успокаивающе поглаживать мою руку. Но потом сказала просто в десятку, поскольку впереди нас ждал овраг, и возможности избежать его я пока не видел. — Мы погибнем, Тимур? — Не знаю… И тут она сказала то, чего я ждал меньше всего: — А я не боюсь… Я понимал, что теперь сказать что-то нужно мне, но не находил слов. Вместо этого я вдруг с удивлением почувствовал, как паника, державшая меня за грудки последние минут пятнадцать, постепенно уступает место хрупкому спокойствию. Так обычно бывает, когда на смену смятению духа, рождающему обычно свежие идеи, приходит равнодушие мысли, когда в голову лезут разные банальности. Подумалось вдруг сперва то ли о двух отрезанных ломтях, то ли о желтых листиках, сорванных ураганом с материнского деревца. То вздымал он их, то с силой бросал на землю, а то и вовсе сметал в кювет вместе с другими такими же листиками, хламом и мусором. Какой же то был листопад! А потом вдруг явил себя… чернокнижник. Нет, не откуда-то из неведомого, а из того двора, из своей пристройки, со своей любимой тахты… Говорил своим тихим хрипловатым тенором, так хорошо знакомым мне по рассказам о Шиве, о нирване... Только теперь речь шла совсем о другом: — 16 января 1990 года. Погромщики ворвались в комнату, где располагалась основная часть моей библиотеки. Так как кроме книг грабить было нечего, они начали разрезать толстые переплеты изданий Брокгауза и Ефрона. Отрывали корешки, искали в них деньги и драгоценности. А я связанный лежал на полу, замученный зверской двухчасовой пыткой под искромсанными кожаными переплетами, ворохом изорванных страниц, мудрых и совсем не интересных варварам. И тут я впервые за все это время зарыдал. Библиотека погибла, а я выжил, чтобы ее оплакивать. Это был реквием по погибшей почти десятитысячной библиотеке, умиравшей вместе со мной… Я поймал себя на том, что эти слова были мне знакомы, но поначалу не мог сообразить, откуда о