ушая Анаит, я поймал себя на том, что давно не слежу за дорогой, и едва не проскочил мимо столбца, где надо сворачивать, а когда все-таки свернул, то почувствовал странную тревогу, хотя вроде бы ничего не случилось. Машина спокойно преодолевала ухабы, нас безмятежно потряхивало, но вот при попытке снизить скорость перед очередной колдобиной я понял, что мне этого не удалось. Я предпринял вторую попытку. Результат был тот же. Машина не подчинялась командам. — Что-то не так? — спросила Анаит. Я успокаивающе потрепал ее по плечу и, сказав себе не психовать, после неудачной третьей попытки все-таки решил применить ручное торможение. Безрезультатно. Я почувствовал, как на лбу у меня выступил холодный пот. — Тимур, я, кажется, о чем-то спросила тебя?.. Теперь я пытался затормозить двигателем, постепенно снижая передачи одна за другой, но машина, покорная мне все последние годы, похоже, именно в этот день решила бросить мне вызов. — Тимур! — сказала Анаит уже резче. — Не хочу волновать тебя, но, кажется, у машины отказали тормоза. Ответом было молчание. Я тем временем тщетно пытался использовать «ручник» между креслами. — Ну вот и ударил! — вдруг воскликнула она с той восточной эмоциональностью, от которой я давно уже отвык. — Кто? — Не понимаешь? — Ну, это уж слишком. — Ничего не слишком. Анаит вдруг тяжело задышала, а потом неожиданно заговорила с какой-то особой интонацией, которой я никогда у нее не слышал: — Теперь он бросает вызов уже Богу! Меня начало трясти: — Что ты несешь, право же?!. Скорее всего, произошел обрыв тормозных шлангов, хотя это очень странно, поскольку машина недавно прошла техосмотр. — Вот видишь… Это вообще больше походит уже на Армагеддон. — Не понял… — На Армагеддон-2017. — Умерь фантазию. Армагеддон — место окончательного сражения добра и зла. Это макрокосм. При чем тут мы? — А где сказано, что добро со злом не могут сойтись в микрокосме?.. В одной отдельно взятой душе? — Там они сражаются постоянно. — Сражение сражению рознь. — Полно, Анаит…. С этими словами я открыл дверцы, пытаясь создать дополнительное аэродинамическое сопротивление. Однажды мне довелось пройти испытание отказом тормозов в пути, но это случилось в городе, и я сумел каким-то чудом притереться к бордюру, а тут никаких бордюров, если и тормозить, то только в препятствие. — Тебе удастся остановить машину? — Не знаю, — честно сказал я. — Мне говорили, что отказ тормозов в чистом поле гораздо менее опасен, чем в черте города. Достаточно стога сена. Только где этот проклятый стог? Это было сказано исключительно ради того, чтобы что-то сказать. — Есть ведь еще заборы, столбы… — напомнила Анаит. — Покажи их… Уже заметно стемнело, и похоже, только сейчас ей стало понятно, что нам грозит, и она смолкла, продолжая успокаивающе поглаживать мою руку. Но потом сказала просто в десятку, поскольку впереди нас ждал овраг, и возможности избежать его я пока не видел. — Мы погибнем, Тимур? — Не знаю… И тут она сказала то, чего я ждал меньше всего: — А я не боюсь… Я понимал, что теперь сказать что-то нужно мне, но не находил слов. Вместо этого я вдруг с удивлением почувствовал, как паника, державшая меня за грудки последние минут пятнадцать, постепенно уступает место хрупкому спокойствию. Так обычно бывает, когда на смену смятению духа, рождающему обычно свежие идеи, приходит равнодушие мысли, когда в голову лезут разные банальности. Подумалось вдруг сперва то ли о двух отрезанных ломтях, то ли о желтых листиках, сорванных ураганом с материнского деревца. То вздымал он их, то с силой бросал на землю, а то и вовсе сметал в кювет вместе с другими такими же листиками, хламом и мусором. Какой же то был листопад! А потом вдруг явил себя… чернокнижник. Нет, не откуда-то из неведомого, а из того двора, из своей пристройки, со своей любимой тахты… Говорил своим тихим хрипловатым тенором, так хорошо знакомым мне по рассказам о Шиве, о нирване... Только теперь речь шла совсем о другом: — 16 января 1990 года. Погромщики ворвались в комнату, где располагалась основная часть моей библиотеки. Так как кроме книг грабить было нечего, они начали разрезать толстые переплеты изданий Брокгауза и Ефрона. Отрывали корешки, искали в них деньги и драгоценности. А я связанный лежал на полу, замученный зверской двухчасовой пыткой под искромсанными кожаными переплетами, ворохом изорванных страниц, мудрых и совсем не интересных варварам. И тут я впервые за все это время зарыдал. Библиотека погибла, а я выжил, чтобы ее оплакивать. Это был реквием по погибшей почти десятитысячной библиотеке, умиравшей вместе со мной… Я поймал себя на том, что эти слова были мне знакомы, но поначалу не мог сообразить, откуда они мне памятны и вообще, что к чему. Как бы де жа антандю, эффект уже слышанного. И только когда он произнес слова «реквием по погибшей почти десятитысячной библиотеке», то по содержащейся в ней стилистической погрешности я вспомнил, что слышал их от Анаит, читавшей мне кое-что из его заметок, написанных незадолго до кончины.. А потом и вовсе осенило!.. Говорят, перед тем, как покинуть этот мир, человек начинает видеть ключевые эпизоды своей жизни. Это я о себе уже. Несколько дней назад чернокнижник понудил меня Анаит ударить, а теперь поведал о самом черном дне. Зачем?.. Пока я пытался разобраться, картинка сменилась, и я вернулся в тот двор, только три десятилетия спустя. Вновь слушал об Автандиле. Незнакомка, что набирала воду, рассказала, как почти все время свое он у окна своей мансарды проводил, как стал невольным свидетелем последних мгновений земного пути соседа своего Лензина и как окончательно от этого потерял рассудок. Не владевшую собой Ашхен приютили сперва Сулейман с Шафигой, потом тетя Шовкет, жена лудильщика Муслима. А когда она пришла в себя, то собрала последнее, что у нее еще оставалось, и уехала на историческую родину, где и погибла при землетрясении в Спитаке. Она, наверное, так и не поняла, что стала жертвой вполне, кстати, предсказуемой реакции на насаждаемый сверху государственный интернационализм. Но что ей до того было?.. А тысячам других «желтых листьев» что? Только вот нужды в том навязывании не было никакой. Интернационалистами люди воспитывались сами… атмосферой улиц, переулков и дворов этого прекрасного города. А политика?.. Политика оказалась, как всегда, суетой сует. — Я не боюсь тоже, — послышался мне мой собственный голос. И спустя минуту добавил: — Мне почему-то кажется, что твой отец простил нас. — Знаю. Он говорит мне… — Тебе тоже?.. Ну вот, а ты все Армагеддон да Армагеддон. Она не ответила. Потом сказала, будто вспомнила что-то: — Я всю жизнь очень любила папу, Тимур. — Догадывался… Она замолчала, потом — уже почти шепотом: — А то, что мы едем в машине с неисправными тормозами, — плата за прощение. — Он сказал это? — Нет. Я так думаю. И опять смолкла. Я понимал, что она общается с отцом, и не мешал. Им ведь так много еще надо было сказать друг другу. А секунды гасли. Как искорки… Машина уже давно шла сама по себе. И сами по себе неслись куда-то два безродных космополита. В какую сторону, в какое время?.. Последнее, что я видел, это улыбка Анаит.