Часть первая. Глава вторая
Утром мне позвонил сын и сказал, что будет вечером и не один. Я знал, о ком речь, и восторга не выразил. У него полгода уже продолжался роман с разведенной особой на три года старше и с ребенком, а неделю назад он известил меня о своем намерении жениться, после чего мне пришлось вызывать скорую помощь. Его мать, которая была осчастливлена новостью на неделю раньше, грозила самоубийством, и это было вполне в ее стиле, ибо всякий раз, когда наше чадо устраивало экспромт по женской части, она клялась наложить на себя руки, а мне оставалось лишь сожалеть, что слово в очередной раз не сдержано. Сегодня она даже снизошла до звонка, полюбопытствовав, почему я ничего не предпринимаю. В последний раз я слышал ее голос лет, кажется, пять или шесть лет назад и был так удивлен, что вместо того, чтобы бросить трубку, поинтересовался и вроде бы даже вежливо: — А почему я должен что-то предпринимать? Поскольку в завершающий год нашей совместной жизни я уже не мог разговаривать с ней как воспитанный человек, она была удивлена не менее, чем я ей, и потому сразу же спустила с тормозов: — Тебя не волнует, что твой сын собирается жениться на какой-то черемухе? — Мы говорим меньше минуты, а у меня уже начинается мигрень, — пожаловался я. — Чтоб ты сдох! — зарычала она и бросила трубку, но только для того, чтобы через минуту позвонить снова и продолжить фонтан. — Если ты полагаешь, что я намерена сидеть сложа руки и наблюдать, как погибает мой единственный сын, то глубоко заблуждаешься. — Кажется, именно это сказала тебе мать твоего третьего любовника, когда застала вас за чтением Камасутры. — Нет, ты, видимо, никогда не сдохнешь! — завопила она и бросила трубку, к моему бесконечному облегчению, уже окончательно. Валерка объявился, как и обещал, — к новостям НТВ. Он довольно причудливо заимствовал родительские черты и был очень не типичен, особенно благодаря великоватому армянскому носу, обретенному у папы, и пронзительно голубым глазам, унаследованным от мамы. Неясно было, правда, в кого он такой бледнолицый, поскольку его мамаша белой, аки алебастр, не была тоже. Учился он (а правильнее было бы сказать, создавал видимость учебы) на архитектора и имел наивность полагать, что я это воспринимаю всерьез. — Мать в истерике, батя! (Сто раз просил его не называть меня «батей». Как об стенку горох!) — Это ее естественное состояние, — уклончиво заметил я. — Завтра мы собираемся прийти к ней втроем. — Кто третий? — Ее дочь… — А обо мне подумали? — заорал я. — Твоя мать уже звонила мне сегодня… — Да? — искренне удивился он. — После ее звонка я принимал «Капоприл». Можно представить, что мне грозит после того, как вы явитесь к ней всей компанией. — Между прочим, Аглая — беременна, — сказал он и, видя, что я уже начинаю оседать, предпринял попытку успокоить: — От меня… Когда явилась Аглая, я уже лежал на кушетке, а Валерка бегал вокруг, размахивая полотенцем. Я смотрел на избранницу и пытался понять, что в ней нашел мой сын — очень уж замухрышиста, казалось бы, воплощение гладильной доски с антеннами рук и ног плюс пакля неухоженных волос неопределенной масти. Впрочем, похвастаться, что я всегда понимал молодежь, не могу. — Тимур Иванович, — сразу же приступила к делу Аглая. — Почему вы против, чтобы я вышла замуж за Валеру? — Потому что ему еще целый год учиться, и он не в состоянии содержать семью из трех человек, — почти умирающим голосом промямлил я. — Но ведь есть еще и мой заработок… — Боюсь, что после того, как вы уйдете в декретный отпуск, вам будет не до содержания семьи. Судя по взгляду, который был брошен на моего сына, я понял, что парню грозит погром. Однако уже в следующую секунду была очевидна несоразмерность этого погрома тому, который уготован мне, ибо в комнату реактивным снарядом уже влетала моя бывшая, опрокинув при этом два стула, оказавшихся на ее пути. Она аномально не могла входить, она могла только влетать. Бывшую звали Роза, и это была откровенная насмешка над именем, в чем я успел убедиться в первый год нашей совместной жизни, про себя назвав ее Шипом, искренне сожалея, что слово это не женского рода. С той поры она мало изменилась — та же высокая прическа, та же сутулость, вызывавшая во мне почему-то ассоциации с Пизанской башней, те же бордельный макияж и ураганные параметры. Как-то я заметил ей, что ее бурное дефиле из спальни в ванную по утречку может быть самостоятельным эстрадным номером, где ничего не надо менять и в первую очередь выражение лица, которое в эти минуты чаще всего было таким, будто обвалился рубль. Теперь это лицо более чем неопровержимо свидетельствовало, что предстоящая женитьба сына воспринимается ею как гораздо больший катаклизм, и оттого мы были вправе предвкушать небывалое представление. Продолжая наблюдать за нюансами, я в который раз убедился, что основное свойство Розы — непредсказуемая стервозность — осталось невариабельным. Она ловко камуфлировала это фальшивым имиджем страдающей от непонимания бессребреницы, входя в образ всякий раз, когда обстановка складывается не в ее пользу, и регулируя уровень остервенения, как температуру воды в душевой. Хотя Валерку мы ухитрились поделить примерно поровну, тем не менее Роза неизменно устремлялась в кавалерийскую атаку, когда мое влияние на сына оказывалось сильнее, особенно при решении судьбоносных вопросов. И теперь была исполнена твердой решимости рулить. — Можно было бы и тише, — заметил я, кивая в сторону опрокинутых стульев. — У меня сегодня тяжелая голова! — объяснила она, не здороваясь. — Зная тебя, могу сказать, что твоя голова хотя и тяжела, но не настолько, чтобы ты могла понять, тяжела она или нет, — уточнил я. Не удостоив меня ответом, она обвела комнату критическим взглядом: — Мог бы устроиться и лучше… — Что тебе до нас… — заметил я. Впрочем, можно было и не замечать. Внимание потенциальной свекрови было сосредоточено исключительно на подруге сына, которая уже начинала ерзать. — Скажите мне, от кого ваш ребенок, — потребовала она тем визгливым тоном, который неизменно вызывал во мне желание наложить на себя руки. — Валерий, почему ты позволяешь ей говорить мне подобные вещи?! — воскликнула Аглая гораздо более хладнокровно, чем можно было ожидать. — Мама, как ты можешь задавать такие вопросы?! — совершенно несчастным голосом завопил Валерка, которого она всю жизнь пыталась подавить, но, судя по смелости его выбора, так и не сумела. — Могу, представь. Именно я и могу… — отрезала она и, не дождавшись ответа, продолжила допрос: — Этот ребенок родился хотя бы в законном браке? Тут поднялся уже я и сделал то, о чем мечтал всю свою жизнь, — залепил ей пощечину. Не ожидая этакой прыти от сусального интеллигентишки, коим, по ее убеждению, я был, она повалилась на диван и уже оттуда испепеляла меня взглядом, где бешенство соседствовало с испугом, а удивление с жаждой мести. — Браво, батя! — воскликнул Валерка. — Валерий, немедленно уйдем отсюда, — потребовала Аглая, в голосе которой наконец появились слезы. Видно было, что она исполнена решимости, но эта решимость не очень вязалась с ее хрупким обликом. — Ты, конечно, можешь уйти, сынок, — зашипела Роза, — но знай, что ты ко мне больше не придешь, если даже очень захочешь кушать. — Голодать он не будет, это я вам обещаю, — парировала Аглая, срывая с вешалки куртку. — Он не пойдет с тобой, — в голосе матери уже слышалась открытая угроза. — Нет, пойдет, — Аглая не угрожала, а жестко цедила слова, но так, что это уже походило на открытое сражение двух женщин, в котором, хотя преимущества не было ни у той, ни у другой, правда все-таки оставалась за гонимой, и Роза это прекрасно понимала. Герой скандала делал то, что, наверное, делало бы на его месте большинство мужчин — с несчастьем на лице бегал по комнате и махал руками, уподобившись ветряной мельнице. — И ты пойдешь, Валерий? С этой девкой? — Да, и знаете, почему? — Аглая уже захватывала преимущество и теперь стремилась удержать его. — Потому что знает, я люблю его, и у нас будет ребенок. — Это было сказано так, будто сообщалось о покупке новых джинсов. — Что?! — завопила Роза и, видимо, забыв о полученной минуту назад оплеухе, заорала уже мне: — Почему молчишь, идиот? Твоего сына захомутали. — И потом, уже повернувшись к Аглае: — Конечно, такие парни на дороге не валяются, только запомни, он не для тебя… — Иди