дующую секунду была очевидна несоразмерность этого погрома тому, который уготован мне, ибо в комнату реактивным снарядом уже влетала моя бывшая, опрокинув при этом два стула, оказавшихся на ее пути. Она аномально не могла входить, она могла только влетать. Бывшую звали Роза, и это была откровенная насмешка над именем, в чем я успел убедиться в первый год нашей совместной жизни, про себя назвав ее Шипом, искренне сожалея, что слово это не женского рода. С той поры она мало изменилась — та же высокая прическа, та же сутулость, вызывавшая во мне почему-то ассоциации с Пизанской башней, те же бордельный макияж и ураганные параметры. Как-то я заметил ей, что ее бурное дефиле из спальни в ванную по утречку может быть самостоятельным эстрадным номером, где ничего не надо менять и в первую очередь выражение лица, которое в эти минуты чаще всего было таким, будто обвалился рубль. Теперь это лицо более чем неопровержимо свидетельствовало, что предстоящая женитьба сына воспринимается ею как гораздо больший катаклизм, и оттого мы были вправе предвкушать небывалое представление. Продолжая наблюдать за нюансами, я в который раз убедился, что основное свойство Розы — непредсказуемая стервозность — осталось невариабельным. Она ловко камуфлировала это фальшивым имиджем страдающей от непонимания бессребреницы, входя в образ всякий раз, когда обстановка складывается не в ее пользу, и регулируя уровень остервенения, как температуру воды в душевой. Хотя Валерку мы ухитрились поделить примерно поровну, тем не менее Роза неизменно устремлялась в кавалерийскую атаку, когда мое влияние на сына оказывалось сильнее, особенно при решении судьбоносных вопросов. И теперь была исполнена твердой решимости рулить. — Можно было бы и тише, — заметил я, кивая в сторону опрокинутых стульев. — У меня сегодня тяжелая голова! — объяснила она, не здороваясь. — Зная тебя, могу сказать, что твоя голова хотя и тяжела, но не настолько, чтобы ты могла понять, тяжела она или нет, — уточнил я. Не удостоив меня ответом, она обвела комнату критическим взглядом: — Мог бы устроиться и лучше… — Что тебе до нас… — заметил я. Впрочем, можно было и не замечать. Внимание потенциальной свекрови было сосредоточено исключительно на подруге сына, которая уже начинала ерзать. — Скажите мне, от кого ваш ребенок, — потребовала она тем визгливым тоном, который неизменно вызывал во мне желание наложить на себя руки. — Валерий, почему ты позволяешь ей говорить мне подобные вещи?! — воскликнула Аглая гораздо более хладнокровно, чем можно было ожидать. — Мама, как ты можешь задавать такие вопросы?! — совершенно несчастным голосом завопил Валерка, которого она всю жизнь пыталась подавить, но, судя по смелости его выбора, так и не сумела. — Могу, представь. Именно я и могу… — отрезала она и, не дождавшись ответа, продолжила допрос: — Этот ребенок родился хотя бы в законном браке? Тут поднялся уже я и сделал то, о чем мечтал всю свою жизнь, — залепил ей пощечину. Не ожидая этакой прыти от сусального интеллигентишки, коим, по ее убеждению, я был, она повалилась на диван и уже оттуда испепеляла меня взглядом, где бешенство соседствовало с испугом, а удивление с жаждой мести. — Браво, батя! — воскликнул Валерка. — Валерий, немедленно уйдем отсюда, — потребовала Аглая, в голосе которой наконец появились слезы. Видно было, что она исполнена решимости, но эта решимость не очень вязалась с ее хрупким обликом. — Ты, конечно, можешь уйти, сынок, — зашипела Роза, — но знай, что ты ко мне больше не придешь, если даже очень захочешь кушать. — Голодать он не будет, это я вам обещаю, — парировала Аглая, срывая с вешалки куртку. — Он не пойдет с тобой, — в голосе матери уже слышалась открытая угроза. — Нет, пойдет, — Аглая не угрожала, а жестко цедила слова, но так, что это уже походило на открытое сражение двух женщин, в котором, хотя преимущества не было ни у той, ни у другой, правда все-таки оставалась за гонимой, и Роза это прекрасно понимала. Герой скандала делал то, что, наверное, делало бы на его месте большинство мужчин — с несчастьем на лице бегал по комнате и махал руками, уподобившись ветряной мельнице. — И ты пойдешь, Валерий? С этой девкой? — Да, и знаете, почему? — Аглая уже захватывала преимущество и теперь стремилась удержать его. — Потому что знает, я люблю его, и у нас будет ребенок. — Это было сказано так, будто сообщалось о покупке новых джинсов. — Что?! — завопила Роза и, видимо, забыв о полученной минуту назад оплеухе, заорала уже мне: — Почему молчишь, идиот? Твоего сына захомутали. — И потом, уже повернувшись к Аглае: — Конечно, такие парни на дороге не валяются, только запомни, он не для тебя… — Иди, сынок, — сказал я. — Иди. — Нет, тут определенно все посходили с ума! — голосила Роза, как в старые добрые времена, когда я накрыл ее со вторым любовником, и она во всю мощь своих луженых легких доказывала, что именно я толкнул ее в объятия другого мужчины. В почти аналогичной ситуации, но с первым любовником, она пыталась убедить меня, что во всем виновата адская жара, превращающая людей в сексуальных маньяков. Впрочем, она могла и не утруждать себя поиском аргументов, поскольку против ее маниакальности я ничего не имел и мог только благодарить погодные аномалии. После того, как Роза заговорила о коллективном помешательстве, случилось нечто, чего я совсем не ждал. Аглая подошла ко мне и со словами «Спасибо, Тимур Иванович» чмокнула меня в небритую щеку. Однако, похоже, на том соперничество не кончилось, ибо будущая бабушка сделала то, что бабулям делать не пристало — врезала будущему дедуле по той же щеке, по которой получила от него. Я наделся, что после этого она наконец уйдет, но ушли только Валерка с Аглаей, и мне ничего не оставалось, как бросить в ее сторону взгляд, исполненный мольбы оставить меня наконец в покое. Когда стало ясно, что в ее ближайшие планы это не входит, я спросил уже прямо: — Ты еще долго? Вместо ответа она уселась и, не спуская с меня глаз, вытащила пачку сигарет. Я ненавижу запах табака, но молчал. Мне были хорошо известны ее повадки: предстоит очередной виток скандала, а дискуссия по поводу курения только растянет его. — Я смотрю, ты решил играть роль либерального папочки, — наконец сказала она, затянувшись и выдержав продолжительную паузу. — Понимай, как хочешь, только поскорей уйди. — Я уйду. Только позволь мне прежде сказать тебе, что… — Знаешь, в чем твоя патология? — Перебивая, я постарался изобразить ехидную улыбку, хотя не был уверен, что это получилось. — В том, что ты болезненно не можешь быть оригинальной… — Вот уж не знаю, что страшнее — отсутствие обретенной оригинальности или врожденная наивность, — парировала она. — Ты прожил больше шестидесяти лет и так и не понял, что нет ничего хуже в таких делах, чем либерализм, а прочный брак по любви это такая же химера, как и социальная справедливость. — Ты все сказала? — Нет, не все. Подумай только, на что ты себя обрекаешь! Если они станут жить вместе, я открещусь от них раз и навсегда. И дети — один здравствующий, другой грядущий (если это, конечно, не шантаж) — повалятся на тебя с твоими гипертонией, неврозами и артритами... Не пройдет и полугода, как сыграешь в ящик. — Тебя это беспокоит? — Нет, признаться. Только перед смертью постарайся все же сообразить, что брак долговечен только тогда, когда стороны строго соблюдают установленные ими же правила игры. Все остальное — миражи и фантазии… — И ты их устанавливала?.. Она посмотрела на меня скорее многозначительно, чем зло. — Все еще не можешь простить мне любовников? — Давно простил… — Врешь… И раздавив сигарету в блюдце, она предприняла попытку к назиданию, как бывало всякий раз, когда речь заходила об ее амурных делах. — Знаешь, почему врешь? Да потому, что так и не дошел ты до золотого житейского правила: хороший «левачок» оздоравливает семью… Я же не мешала тебе заводить любовниц. Вот бы и играли каждый в свои игры и были бы квиты. Так нет же, считал моих леваков, а сам об идеальной любви грезил и вздыхал о счастье в шалаше. И что же? Ты — у разбитого корыта. Жалкий Донкихотишка. Так, где же твоя Дульсинея, дурак старый? — Вон отсюда! — заорал я. — Ухожу, — сказала она, поднимаясь. — Только запомни — костьми лягу, но не допущу, чтобы моего сына ждала твоя судьба. — Это решать уже не тебе.