Часть первая. Глава третья.
1
Поселок, куда я уехал, был типичный северный посад, где за свой южный колорит я тотчас же был прозван Хулио. Занимался он лесозаготовками, сельским хозяйством, чинопочитанием и устроением бурь в стакане воды. Было еще, правда, захудалое производство по выпуску фанерной тары, а еще строилась ГРЭС. По такому делу были сооружены два семейных общежития, в одном из которых мне посчастливилось получить комнатенку. Когда спрашивали, с чего это меня вдруг занесло сюда, я честно отвечал, что на родине востребован не был, а продолжать сидеть на шее матери больше не мог. Достаточно, что она помогла мне окончить университет, хотя и заочно. В школе, где я преподавал литературу, меня поначалу восприняли как диковинку, но после того, как мною был организован поэтический кружок, лед начал постепенно таять. На занятиях кружка мы обсуждали стихи обожаемых мною Пастернака и Цветаевой, хотя приходилось приличия ради выслушивать и творения местных рифмоплетов, но это я воспринимал стоически, считая их чем-то вроде издержек производства. Если проблемы и существовали, то были они скорее в том, как увертываться от местных мамаш, которые восприняли мое появление как манну небесную и принялись активно пристегивать меня к своим девицам. По поселку уже кружило, что коли с юга, то непременно денежный мешок, а стало быть, не следует сидеть сложа руки. В разработке девственных залежей я, безусловно, участвовал и не только активно, но и искусно, ловко избегая скандалов и оборачивая местные обстоятельства в свою пользу. Дорога в школу пролегала через крошечный маслозавод, и его молодая незамужняя директриса, наблюдая за мной из окошка, сочла, что мне недурно было бы нагулять, как она выразилась, «щечки». Их мы, разумеется, нагуливали не только нощно, но и денно, потому как перед началом трудового дня в красном уголке заводика меня уже ждала полная кружка сметаны прямо из камеры. К сметане прилагалась две-три свежеиспеченные булочки, поступившие из пекарни по соседству, чей технолог периодически устраивала гнус под моим окном: Я учителя люблю И учителя хочу, Но подружки мне судачат, У него же не контачит. В обед меня уже с нетерпением ждали в столовой, где раздатчица (одна незамужняя дочь) приветствовала меня двойной порцией второго блюда, а благодаря кассирше (две — на выданье) обед мне вообще ничего не стоил. Что до поварих, коих Господь девками не облагодетельствовал, то они заключили пари, кто — раздатчица или кассирша — заполучит меня в зятья. Заведующую книжным магазином Глафиру муж бил смертным боем и, по сплетням, окончательно отвратил от плотских радостей, однако интерес ко мне у Глафиры все-таки был. У меня учился ее сын, образцовый толоконный лоб, которого срочно надо было женить, дабы он чего-нибудь не натворил, а мне тем временем дали понять, что если я буду закрывать глаза на его эскапады, то в накладе не останусь. Я принял предложение более чем охотно, и за стертый матюг стал обладателем «Толкового словаря живого великорусского языка» Владимира Даля, за сокрытие факта курения в уборной — томика Михаила Зощенко, а за улаженный скандал с родителями скороспелой лебедушки из 8-а, которой этот акселерат умудрился на переменке задрать юбку, был удостоен подписки на «Всемирную литературу». Глафира знала, что делала. Книги в ту пору считались едва ли не всеобщим эквивалентом. К исходу первой года работы в поселке, я влился в новую среду настолько, что однажды вечером даже пошел на танцы. Это было воспринято как сенсация. Кто-то заорал: «И Хулио с нами!» (вскоре это стало крылатым выражением и неизменно звучало, где бы я не появлялся), кто-то захлопал, а местная рок-группа рванула по такому делу «Мой адрес не дом и не улица…». Все испортила технолог из пекарни. Она пригласила меня на дамский танец и прижалась к моему животу с таким откровением, что я в панике бежал. А дома меня ждало письмо! Я с недоумением вертел его, соображая, от кого это может быть, — отправитель А. Тер-Геворкян мне был совсем незнаком, да и в Ленинграде, откуда оно пришло, у меня не было ни души. И только распечатав конверт, я понял, что написала мне Анаит, чьей фамилии я так и не удосужился узнать. Некоторое время я был в полнейшем отупении, словно это был артефакт, а потом побежал сломя голову на станцию и купил билет на Ленинград. Поезд прибыл минут через десять. Письмо я читал уже в вагоне.