Я многое помню. Всякое было. Но это вспоминать мне тяжелее всего. Хотя кто тут может сравнивать?
Но что я мог тогда сделать?
9
Я был и смелым, и трусливым, и находчивым, и растерянным. Не бывал, а был. Это одновременно. Как букет цветов.
Мы ехали по Польше, везли свои понтоны. К Висле, конечно.
И вот ночью, когда наши машины остановились в каком-то городке, я решил спросонья, что мы здесь будем ночевать. Спрыгнул с кузова, зашел за какой-то дом, на что-то посмотрел – в общем, вернулся, а машин нет. Получается, отстал я. А по-военному – дезертировал. Как потом объясняться? У нас из части два солдата заблудились, так с ними потом долго разбирались. Куда пошли, зачем? Пока шло разбирательство, мы переехали, а те ребята так и остались где-то.
Очень сильно я испугался! Неизвестным страхом. Привык к обычным страхам – когда снаряд свистит или бомба. А тут – неизвестность. Тем более что вокруг чужая земля, я один в темноте, и что делать дальше, не знаю.
И я, даже сильно не раздумывая, не разыскивая ни какого-нибудь велосипеда, ни другой машины, – побежал. Бегал я хорошо, потому что еще до войны играл в футбол за нашу шахтерскую команду. Но одно дело футбол, а другое – ночная пустая дорога, по которой бежит одинокий солдат из чужой страны. Я думал, что убьют меня из засады. И надеялся, что наши ребята хватятся меня, подождут. Или пошлют машину за мной. Но все в нашей машине, наверное, спали, а кто же во сне пересчитывает личный состав? Да и кто будет ждать, машину посылать – ночью, на марше?
Я бежал, и мне казалось, что еще чуть-чуть, и я взлечу – так много было во мне сил. Как будто я толкал ногой землю и взлетал, толкал и взлетал. Летел над землей. Может, это от страха? Он был именно такой, чтобы силы не замерли, не оцепенели, а только разогрелись.
Добежал я, живой, до следующего городка. На площади танки стоят, другие машины, пехота. А наших нет. Я спросил про саперов, описал наши машины, мне сказали – только что проехали.
Гнался я за ними всю ночь. Видел много других машин. Как спрошу кого – машины с понтонами проезжали? – сразу машут, туда, мол, совсем недавно. Но кто поможет в такой ситуации? Подвезти – пожалуйста, но туда ли? И какой смысл ехать, если я бегу почти с такой же скоростью? К тому же меня подгоняла мысль: они же совсем близко. Стоит им остановиться, и я догоню.
Я догнал их под утро. И то потому, что сломалось там что-то, остановились на ремонт. Ребята меня увидели, смеются, не верят, откуда я бежал. Тридцать, говорят мне, километров. А как не верить, если гимнастерка такая, хоть выжимай. Но мне уже никого не хотелось ни в чем убеждать. Главное, все обошлось. Мне казалось, что я как будто какое-то задание выполнял или экзамен сдавал. Глупый, конечно, экзамен. Но вот же случился он, не станешь же говорить, что все это зря.
10
Мы опять привыкали смеяться. И если смеялся кто-то один, то все спешили туда – поучаствовать. Я где-то прочитал слова «спасительный смех» и вспомнил, как спас он меня в прямом смысле.
Однажды мы ночевали на польском хуторе. Хозяин нас разместил в доме. Ночью мне понадобилось выйти, и в темноте я вышел в прихожую. Куда дальше? Я щупал по стенам, нашел дверную ручку, открыл. Опять темно, не на двор вышел. А расположение комнат не помню, думаю, вот еще одну надо пройти. Ступаю осторожно, но наткнулся ногами на что-то и не удержался, упал. И прямо на хозяйкину кровать, на нее, спящую. Как она завизжит! Перепугала меня, переполошила всех. Зажгли свет, все сбежались. Она кричит, ночную рубашку поправляет, на меня пальцем показывает – гвалт, гвалт! Мол, насилие. А я стою, ничего не понимаю спросонья, из-за крика. Пришел политрук, всех растолкал, меня схватил, повел куда-то. Отвел в сарай и запер.
Лежу на сене и соображаю: да ведь меня приняли за насильника!
Так и оказалось. Утром офицеры собрались, меня вызвали. Хоть мой командир меня и защищает, но от него только отмахиваются. Как раз вышел приказ о борьбе с подобными проявлениями. Вот политрук и решил проявить бдительность. Поймали насильника. Я вижу, что все серьезно. И меня слушать не хотят. Все им и так понятно – главное, делу ход дать.
Командир взвода говорит:
– Ну так надо хоть гордую полячку послушать!
– Ладно, приведите, – соглашается политрук.
Приводят ее и мужа. Она что-то испуганно говорит, закатывает глаза, показывает, как испугалась до смерти. А хозяин уставился на меня, и его лицо вдруг начинает расплываться в улыбке. Прыснул, а потом как рассмеется! Прямо переламывается пополам от смеха, рукой на меня указывая.
А я стою, тоже испуганный, ничего не понимающий, солому только с головы никак не могу снять. И тут хозяин хлопает свою жену по заду ладонью, толкает ее к выходу – иди, иди! Она на него начинает кричать. А он хохочет и только руками машет – молчи, мол!