Эмма была уже мертвая. Я только увидел в ее глазах тускнеющее отражение. Если бы не ее отец, на которого я поднял глаза, наверное, в ту ночь я бы не выжил. Ведь для этого не нужен только пистолет. Я видел много горя за войну, но такого лица, как у него, не видел никогда. Я понял, что сейчас, здесь, горе нашло крайним именно его.
Капитана арестовали, но он оказался особистом, и его просто отправили в другую часть.
Майор Карпекин не отходил от меня ни на шаг, даже выпивать перестал. Через неделю его перевели из Кремса в Прагу. Я думаю, он специально это устроил, чтобы меня подальше от Эммы увезти. Но ведь это невозможно.
16
Все для меня закончилось. Так же, как и в детстве на берегу речки, я онемел и внутренне отказался от дальнейшей жизни. Воздух? Зачем воздух? Вода? Для чего она? Все стало бессмысленным, и люди казались бессмысленными существами. И я тоже. Для чего жить?
Для Эммы, сказал мне майор. Для нее, для родителей, для меня, говорил он, подливая себе в стакан – мой стоял полный. Для себя, для того, что ты есть, какой ты есть. Ты ж счастливейший человек! Тебе все дано! Ты все можешь, что захочешь, то и можешь. Такие задатки в тебе! А ты не понимаешь, нюни распустил.
Нюни я не распускал. Но жить не хотел. А майор, пьянея, только расходился. Да ты ж не знаешь, что, кроме тебя да ее отца, никому она не нужна, и нет ее на этом свете, и не будет, если вас не будет. Ты понимаешь, что ты ее должен держать в себе? Хранить!
Вот это меня очень сильно удивило и сильно на меня подействовало. То, что Эмма сейчас может быть только во мне. Ее нет, а я ее могу хранить. Хорошо сказал майор. Мне даже показалось, что он этими словами как волшебной палочкой дотронулся до меня и разбил скорлупу, из которой я уже не хотел выходить. Там бы и остался. Побежали по ней трещины, и рассыпалась скорлупа. Не думал я никогда, что в пьяных словах может быть правда.
Может быть, с этих пор я и стал думать об Эмме так, что поместил ее и в детство, и во всю жизнь. Оживил ее больше своей памяти.
Очень стыдно справляться со своим горем и жить дальше, как будто его не было. Но я надеялся на встречу с Эммой – что буду с улыбкой ей все это рассказывать, и она меня поймет. Главное, чтобы она не оказалась в пустоте до нашей встречи.
Целыми днями искал я в Праге ту школу, в которой сидел на уроке, и не находил. Но это лишь укрепило меня в моем желании приехать домой и стать учителем маленьких детей. Дом, дом, дом. Идешь по мостовой, и кажется, под каждый шаг не слово это говоришь, а мысль о доме стучит, как кровь в висках.
Мне и тут повезло. Объявили демобилизацию шахтеров. А я же как раз шахтер, до войны работал в забое. Справку мама мне быстро прислала, и майор помог назавтра же сделать приказ по части. Но просил обязательно первым делом заехать к нему домой, в Белоруссию, отвезти родным подарки. Только он на меня сердился, что я спешу. Говорил, вот завтра придет новое обмундирование, оденешься как герой, а то едешь в румынской обгорелой шинели. Но я не мог ждать. Не мог. Вот есть такое чувство, невыносимое, когда не можешь вытерпеть, надо только действовать. В крайнем случае, можно подождать ночь, вот я ее с трудом и переждал, а утром разогнался и вспрыгнул на грузовик, даже, кажется, и борта руками не коснулся.
Это была колонна трофейных грузовиков. Если бы я с ней не уехал, ждал бы следующей оказии еще месяц. Хоть и в новом обмундировании.
Набрался я стыда за дорогу. Как только грузовики останавливались на площадях чешских городов и городков возле столов с угощением, солдаты спрыгивали с машин и, не обращая внимания на местных, которые это угощение выставили, набирали бутылок, мяса, хлеба, прихватывали велосипеды, стоящие рядом, и грузили на машины. Местные опускали головы, я падал вниз лицом в кузов, чтобы не встретиться ни с кем из них глазами. До сих пор вспоминаю это и глаза машинально закрываю – стыдно. В Польше, правда, было уже не так. Там никто хлебом-солью не встречал, велосипедов не оставлял на площадях, колонну, наоборот, обстреливали. Вот тут и думай, что справедливей.
Оказалось, майор Карпекин Леонид Алексеевич отправил меня не просто с подарками, а прямо в свою большую учительскую семью с прямыми намеками. Его дочка Тоня училась в десятом классе. Майор передал ей целый чемодан чистых немецких тетрадок, гладких, как атлас. Пятьдесят килограммов был этот чемодан. Даже второй чемодан, с пшеничной мукой, был легче, всего пуда два. С колонной я доехал до города Гомеля, а оттуда надо было добираться до райцентра Чечерск, а потом еще тридцать километров до деревни Будище. Как я это все вез? Не сильно помню. Мое тогдашнее состояние складывалось из нескольких простых понятий: я жив, еду домой, дальше будет новая жизнь. В Гомеле военком выделил мне грузовик, это было правило для демобилизованных. Кабину я уступил каким-то старухам, а сам ехал в кузове. Еле доехал, потому что мороз в ноябре был необычный, под двадцать градусов. Даже дорога от Чечерска до Будища, когда меня везли уже не в кузове, а в санях, показалась мне теплее, потому что я то и дело соскакивал с саней и бежал с лошадью рядом. Хотел согреться. А может, хотел быстрее доехать. Только молодость могла не замечать ни мороза, ни холода, ни ветра.