И вот такой же заводит меня в комнату и говорит:
– Завтра приходи за новым обмундированием и оформляйся на новую должность.
Я спрашиваю:
– Какая должность?
– Будешь в органах работать.
Я говорю:
– Не хочу в органах, я хочу в шахте, поэтому меня и демобилизовали, шахту надо восстанавливать.
Он хмыкнул:
– А знаешь, сколько врагов вернулось в эту твою шахту? Не дадут они тебе ее восстановить. Вот сначала их выявить надо, дать людям спокойно работать. Иди, жду тебя завтра.
Я целый день ходил по поселку, сидел на скамейке, не знал, что делать. Куда деваться? Вечером вернулся домой и рассказал все отцу. Тут-то он и обмяк. Сел, привалился головой к стене, я думал, что ему плохо стало. Долго он так сидел, потом сказал:
– Молчи и слушай. Все, что я привез с войны, отрез крепдешина матери на платье, ты завтра рано утром отнесешь девочкам в военкомате, тихонько сунешь и попросишь отдать твои документы. И куда глаза глядят, хоть на край света – убегай. – Отец увидел, что я растерялся, объясняет: – Я в пограничных войсках был, это НКВД, и меня брали в конвоиры. Это, сынок, не люди, и не людской они породы. К ним нельзя приближаться, ты меня понял? Они могут нас арестовать, расстрелять – что тут сделаешь? Сколько они безвинных людей погубили. Но с ними быть нельзя. Мне повезло: когда немцы на Кавказ прорвались, меня ранило, и после госпиталя я уже в обычной пехоте служил.
Я смотрел на отца, видел, как тяжело даются ему эти слова, и чувствовал, что передо мной сидит не только мой уставший за свою жизнь отец, но самый лучший в мире человек. Самый совестливый. Я все время размышлял о том, что такое совесть, как она держит человека и как она руководит его жизнью. А сейчас передо мной все было ясно без всяких поисков и размышлений.
– Уедешь? – спросил отец.
Я согласился. Но куда ехать? Разве только обратно в Белоруссию. К Тоне.
Утром так и вышло. Девочки хоть и боялись до смерти, но бедность тогда была такая, что перед крепдешином они не устояли. Отдали мне документы и только попросили, чтобы я не оставался в поселке.
С чувством освобождения я вышел в темноту, налетел теплый, несмотря на ноябрь, ветер, обнял меня и, как мне показалось, стал высвистывать какую-то мелодию. На мне? На моей жизни? Потому что я представил вдруг себя неизвестным музыкальным инструментом. Какая-то мучительная, невыразимая и тихая музыка была во мне. Совсем такая, какую играла Эмма при нашей встрече.
18
Когда убегаешь, время тоже летит быстро.
Не успел я оглянуться и успокоиться после побега из дома, как многое произошло в моей жизни.
Я работал учителем младших классов, жил в комнате при школе, директором которой был Карпекин Леонид Алексеевич, мой майор. Он торопил свадьбу, но я, как и Тоня, отговаривался тем, что сначала надо выучиться. Учился я заочно. Мои родители приехали ко мне. Сбылась ли мечта отца жить среди лесов, а не в пыльном шахтерском поселке, или он просто приехал поддержать меня, не знаю. Наверное, и то и другое. Но он как-то признался мне, что совсем уж невыносимо ему было оставаться в том месте, которое я вынужден был покинуть. Помню, что его, как и меня, поразила лесная дорога. Мне она запомнилась звездами, ему – бесконечным еловым лесом. Он смотрел на эти ели и думал, какой огромный дом построит из них для всех нас. Ведь выжили, победили, и сейчас перед нами все возможности.
А возможностей не было никаких. Строить посреди леса было, как это ни странно, не из чего. Нельзя было пилить деревья, нельзя было купить бревна, нельзя было строить. Все нельзя. Почему, никто не понимал и никто не объяснял. Сразу после войны жизнь так ударила людей этим несовпадением ожидания и происходящего на самом деле, что люди, мне кажется, на несколько лет оцепенели. А дальше так и пошло, так и стали жить по привычке – в оцепенении. Вокруг лес – дом построить нельзя. Вокруг трава – косить нельзя корове. Да и корову держать учителю было нельзя. У Карпекиных была корова, потому что, кроме Тони, было еще четверо маленьких детей. Леонида Алексеевича вызвали в райком и сделали выговор. Он ответил коротко, но доходчиво, во всяком случае, больше к нему не цеплялись. То ли побоялись, то ли пожалели.
Приезд отца с мамой ускорил нашу с Тоней свадьбу. Наверное, мне хотелось быть посолиднее. И знакомство майора с моим отцом плавно перетекло в родительский сговор. Тут уж я и не сопротивлялся, да и Тоня тоже. Бывают такие ситуации, когда все уже и так понятно, остается только согласиться.