Маша появилась утром, на другом берегу Мойки. Она окликнула меня, когда я убирал снег. Мне не нужен был мостик – я перебежал Мойку по льду и был уже рядом с Машей. Мне казалось, что все это снится и она может опять исчезнуть.
– Сумасшедший, – выдохнула она.
Сейчас я стер тысячу слов, которыми пытался описать этот день. Их нет, этих слов. Мы укрылись от мира в моей комнате.
Когда я отдернул шторы на окне, на улице горели фонари. Свет прошедшего времени.
– Воспоминаний, – сказал я.
– Что? – не поняла Маша.
– Этот свет похож на воспоминания. Они меняют прошлую жизнь – избирательностью, новыми чувствами. Изменение неизбежно. Знаешь, я, наверное, открыл формулу времени. Человек воспоминаниями изменяет прошлое, а оно влияет на будущее. Мне это даже приснилось в виде странного разомкнутого треугольника, и я был на месте его разъятой вершины. – Я посмотрел на Машу. – Сейчас ты улыбнешься.
– Еще как улыбнусь! – воскликнула она. – Да я рассмеюсь! Ты просто неугомонный. Я, например, ни о чем не могу думать, мне просто хорошо, а ты думаешь без остановки. А ну прекрати! Несносный наблюдатель.
– Кто?
– Несносный наблюдатель. Так Пушкин сказал про Стерна. Про его наблюдения за своими чувствами.
– Какая ты умная, – улыбнулся я.
– Сам ты умный. А я глупая и счастливая. И есть хочу. Просто умираю. Мы же съели все, что у тебя было, хотя у тебя почти ничего и не было. Пойдем, пойдем куда-нибудь в кафе, а потом…
– Вернемся.
– Нет, послушаем музыку. В филармонии.
– А потом вернемся, да?
– Вернемся. А потом опять выйдем. Погулять. Здесь так красиво ночью.
Мы говорили, как будто остужали горячую воду, переливая ее двумя чашками – друг в друга.
Я подумал о своих рассказах и удивился, что до сих пор даже не вспомнил о них. Вдруг зазвонил будильник, показывающий пять часов. Время моего утреннего пробуждения. Утром я не дал ему долго звенеть, сразу нажал кнопку. А сейчас, в пять вечера, он опять сработал. Маша сказала:
– Ну вот. У тебя даже будильник думает.
Мы оделись и вышли под желтые фонари. Падал снег. Маша оттаскивала меня от случайных кафе – ей почему-то хотелось именно в кондитерскую Вольфа и Беранже. Она рассказывала мне о Пушкине. Я слушал и думал: было так или стало так? Но Маше не мешал. Она была неугомонная, не я.
В кафе я торопил, торопил официанта, как будто куда-то спешил. Не на дуэль же. Не нравилось мне это место, куда в последний раз зашел Пушкин. Маша и это заметила.
– Я поняла, – сказала она. – Поняла. Я это почувствовала еще в первый раз, когда водила тебя по квартире Пушкина. Ты не любишь все определенное. И город, да? Он тебя притягивает загадкой времени, но не тем, что в нем застыло навсегда. Не зря ты сказал о воспоминаниях, изменяющих прошлое. Ты любишь жизнь, которая изменяется. А я люблю тебя.
В филармонии мы сели в разных местах зала, потому что успели купить лишь одиночные билеты.
Как странно слушать музыку вдвоем. Я думал о том, что сейчас чувствует Маша, и радовался, что угадываю, почти угадываю. Во мне проносился поток бесконечного сравнения наших чувств, как будто я без слов что-то рассказывал ей, и она сразу же понимала, соглашалась. Если б словам было это доступно.
И тут я задумался посреди музыки, почувствовав обычный стыд за свои написанные слова, которые лежали в моем столе, жалкие в своей невозможности достичь чего-то, что с такой легкостью переносилось музыкой.
Сейчас я понимаю, что был нетерпелив в желании заполнить собой все могущество жизни. Смешно? Но был я молод и неуправляем в своих чувствах.
– Что с тобой? – спросила Маша в антракте. – Ты подумал о чем-то плохом?
– О себе. Я завидую музыке.
– Завидуешь?
Какое неточное слово. Ну и пусть, подумал я.
– Да, завидую. Завидую ее силе. Это обычная зависть, которую, оказывается, так неприятно в себе чувствовать. А себя ненавижу за бессилие.
– Какое бессилие?
Надо объяснять. Нельзя оставаться непонятым.
– Понимаешь, я написал… рассказы, можно так их назвать. Для тебя. Мне казалось, у меня получается. Мне даже нравилось! Но сейчас… Я понял, какие они бессильные. Как я.
– По сравнению с музыкой? – осторожно улыбнулась Маша. – Ну какой же ты глупенький! По сравнению с ней все бессильные. Даже композиторы.
– При чем тут композиторы, – раздраженно сказал я. – И музыка тут ни при чем. Прости. Заполняю собой все пространство.