Я злился на себя и ничего не мог с этим поделать, потому что злился уже на саму эту злость. Сказал глупость, потом не сумел ее объяснить, потом разозлился на себя за это – хроника плохого настроения.
Мы оделись и вышли на улицу. «Не сговариваясь», – невесело усмехнулся я про себя. Долго и медленно шли молча. Я понял, что Маша дает мне отмолчаться.
Но дома она вдруг улыбнулась:
– Вот только не смей меня ослушаться, ладно?
– Что ты придумала?
– И придумывать ничего не надо было, – нарочито беспечно отмахнулась она. – Ты сейчас погуляешь один, а я почитаю твои рассказы. Молчи-молчи. Ты обещал слушаться. Кстати, вот тебе задание: купи какой-нибудь еды. На Невском магазин открыт. Ну, где рассказы?
– Ты возишься со мной, как с младенцем.
– Ну и что? Вот будет у меня плохое настроение, я тоже тебя буду слушаться.
Я достал папку, положил на стол, сказал:
– А давай я тебе буду страницы переворачивать. Как ноты.
– Неостроумно. Все, иди. Магазин закроется.
На улице я даже растерялся – куда же я пойду? Мне хотелось затаиться здесь, у окна, чтобы не отдаляться от Маши, читающей. Я хотел читать вместе с ней, как слушал музыку. С удивлением вспомнил, как в меня совсем недавно вселился бес плохого настроения – сейчас его и в помине не было.
До этого я знал в мире и в себе две силы – добрую и злую. Маша явила мне третью – спокойствие.
В магазине я забыл взять сдачу, и меня догнала кассирша в дверях.
– Вы вернули мне не деньги, а любовь к людям, – пошутил я.
– Голову не потеряйте от любви! – засмеялась она.
Деньги я отдал на улице двум дрожащим пьянчужкам.
Как приятно жить на этом свете, господа!
Бедная Маша, думал я по дороге. Как ей сохранить мое счастье? Только не говори ничего, обращался я к ней мысленно, только не говори. Ни оценок, ни восхищений, ни замечаний. Я написал, ты прочитала – больше ничего нет.
– Я боюсь доверить словам то, что чувствую сейчас, – сказала она, когда я вошел.
А потом, когда мы гуляли, и я подумал, что мы гуляем как в Париже, хоть никогда не был в этом городе, но знал, что только там, наверное, можно так легко молчать, – Маша сказала, что я написал о неуловимом.
– Это так хорошо, – сказала она.
Всю жизнь я ждал этих слов.
На Дворцовой площади она показала вверх, вдоль уходящей в небо колонны.
– Там ангел, на своем месте. Никто никогда не будет на твоем месте, не напишет твоих слов. Глупо я сказала? Смешно? Как учительница в школе?
– Не бойся быть смешной, если хочешь сказать правду. Ничего не бойся.
– Ничего?
– Конечно. Хотя… Помнишь, ты сказала: я боюсь доверить словам то, что чувствую. Я тоже этого боюсь.
– Не надо. Пойдем, а то будильник опять зазвенит.
– Будильник – оружие пролетариата. Как я его ненавижу.
– Ну что ты. Он такой же умный, как и ты.
– Не очень смешно.
– Значит, неправда. А давай дальше проверим. Вот смотри, это я. Смешная? Значит, это и правда я.
– А вот я. Серьезный. Значит, это не я.
Мы смеялись этим глупостям. Хотелось болтать без умолку. А может, мы отвлекали ангела от обиды на нас?
– А ты была в Париже?
– С тобой – нет.
– А без меня?
– И без тебя.
– Он живой.
– Откуда ты знаешь?
– Мне так кажется.
– И мне. Но наш город тоже хороший, ты зря к нему так плохо относишься.
– Я хорошо отношусь. Но не чувствую. Я здесь лишний.
– Глупости не говори. Я даже не стану спорить с тобой.
– Может, и не лишний. А жизнь идет.
– Ну что ты. Она продолжается. Это совсем другое.
Мы вернулись к себе за дерматиновую дверь, по которой, как напоминание, полз паучок.
Ночью, успокаивая дыхание, я прошептал:
– Мне кажется, я растворился в тебе… Стал тобой.
– Боже мой, я только что подумала то же самое…
Кто думает нами?
Какой странный молодой человек, думаю я, перечитав написанное. И опять убеждаюсь в том, что воспоминания изменяют прошлое. Несправедливая на первый взгляд избирательность! Я выбираю только хорошее. А где же пустота и безволие, где побег в псковскую деревню, – правда, недолгий, что позволило уцелеть и на факультете, и на работе. Где неожиданные ссоры с Машей, в которых она даже не принимала участия, а только ждала и терпела, когда растает в нем лед? Этого всего как будто нет. Прости, читатель, но я люблю своего героя, что не дает мне изображать его в неприглядном виде. Мне кажется, это лишнее. Оставим животным борьбу противоположностей. Я хочу видеть своего героя лишь на той дороге, которая привела к написанию первой части этой книги. Плохой человек об отце не напишет.