Вместе с тем, он сохранил какую-то детскую непосредственность. Поскольку наш номер в гостинице был больше, чем у других фитогельминтологов, по вечерам все сходились к нам пить чай: Лена Турлыгина, Ира Судакова (первая теперь, после смерти А.А., заведует сектором в ГЕЛАНе, вторая — заведующая закрытой лаборатории в Ташкенте).
Меня попросили на банкете, которым должна была завершиться конференция, показать несколько фокусов. Я согласился и из подручного материала стал готовить реквизит. В частности, я собирался показать такой «застольный фокус»: из одной и той же бутылки налить соседям по столу шампанское, красное вино и молоко. Для этого мне понадобились или соски, или презервативы. В гостиничном киоске, разумеется, проще было купить последнее. Зарядив бутылку, я остатки сунул в карман, поверх носового платка. Вечером за чаем у нас собралось особенно много народу. Наши «фиты», профессор Устинов и еще кто-то. Вдруг Лене понадобился платок, она бесцеремонно выхватила его из моего кармана и презервативы покатились по столу. Смутились, конечно, все, но больше всех зарделся Парамонов. Он даже дар речи потерял.
На этой же конференции я встретился с А. И. Погорелым. Его дело пересмотрели и его отпустили досрочно. Но особой близости мы с ним не почувствовали. То ли изголодавшись по науке (он всего месяц как освободился), то ли заботясь о трудоустройстве, он искал общения с видными паразитологами и на бывшего соседа по нарам времени у него не оставалось.
В то время гельминтологическая лаборатория занимала три комнаты, в которых работало около тридцати человек. Многие сидели в общем коридоре, отгородив рабочее помещение шкафами. Нам с Леной Турлыгиной на двоих был отведен краешек стола и одна тумбочка. Для систематика, работающего только с микроскопом, такая теснота была еще терпима, а экспериментатору буквально развернуться было негде. Поэтому большую часть зимы я проработал в ботаническом саду.
Однажды, войдя в лабораторию, я увидел А. А. Парамонова беседующим с каким-то генералом. Тот спросил:
— Как Вы думаете, Александр Александрович, если вдруг противник забросит нам нематод, принесло бы это ущерб сельскому хозяйству?
— Думаю, что да, — ответил Парамонов. — Картофельная гетеродера, например, приносит ущерб картофелю в несколько раз больший, чем колорадский жук, а бороться мы с ней не умеем.
— А за границей умеют?
— Насколько мне известно, радикальных мер борьбы нет.
— А забросить эту нематоду противнику легко? — оживился генерал.
— Конечно. Цисты по величине меньше макового зерна, а в каждой по несколько сотен, а то и тысяч яиц.
Через некоторое время до нас дошли слухи о том, что при разных ведомствах организуются фитогельминтологические лаборатории с закрытой тематикой. Парамонов возмущался:
— Сами бороться с нематодами не умеем, а уж туда же — другим забрасывать!
Результат не заставил себя долго ждать. Под Ташкентом решили испробовать новую нематоду — как она уничтожает рисовые плантации. Заразили небольшой участок, но пошел дождь, и зараза распространилась дальше, чем следовало. Пришлось большую площадь залить нефтью и поджечь. Так как работа была засекречена, для того, чтобы объяснить пожар колхозникам, нашли «козла отпущения» — обвинили в халатности местного агронома. Парамонов резюмировал:
— Не пожелай ближнему (даже врагу) того, чего себе не желаешь.
Я забавляюсь
Приближалось первое апреля — день, когда принято друг друга обманывать. Я стал придумывать, как разыграть всех знакомых «чохом». Окружающие относились ко мне в этом отношении с особой осторожностью и ожидали любых «подвохов». В памяти всех были еще свежи мои проделки. Однажды, возвращаясь с загородной прогулки я не успел взять билет и поехал «зайцем», но нарвался на контролера. Он выписал данные из моего аспирантского удостоверения, и я забыл о случившемся.
Через несколько дней мне позвонили на работу из отдела аспирантуры. Н. Пастушенко предлагала зайти к ней. Я зашел. Она показала бумагу, в которой говорилось: «По встретившейся надобности управления (не помню, какой) железной дороги просит сообщить адрес Мюге Сергея Георгиевича». Я попросил отдать эту бумагу мне. Надя заколебалась, но потом, пометив в книге «приходящие-исходящие», что письмо выдано под расписку С. Г. Мюге, отдала.