Н. П. приглашает в кабинет Сонина и передает ему содержание нашего разговора.
Сонин: Ознакамливать Мюге с текстом протокола собрания и с характеристикой не будем! (Шихобалова: «Значит, решено!»)
Сонин: То, что Вы распространяли антисоветскую литературу, известно из того, что в Харькове у Вас были изъяты два экземпляра «Ракового корпуса» Солженицына, которые Вы, якобы, брали для чтения в дороге. Зачем для чтения два экземпляра?
Я: Во-первых, не два экземпляра, а два тома — начало и конец романа, во-вторых, я их никому не передавал, а в-третьих, с каких это пор «Раковый корпус» стал антисоветским?
Сонин: Это не имеет значения. Можете на меня жаловаться. И вообще, я не понимаю, Надежда Павловна, зачем Вы на него тратите время? С.Г. всегда делать нечего, а Вы-то занятый человек.
Я почувствовал, что ничего не добьюсь, и покинул кабинет.
С этого дня мне неоднократно напоминали, что было бы хорошо, если бы я уволился по собственному желанию. Сначала я заявил, что считаю увольнение в связи с подачей заявления о выезде из СССР незаконным, и не хочу помогать администрации творить беззаконие. Кто-то мне доверительно сообщил, что на дирекцию давит райком и что она вынуждена меня выживать, что ей это очень трудно, так как я инвалид войны и так далее.
Тут получился конфуз с моей методикой определения дитиленхоза. Лето 1972 года выдалось на редкость жаркое и сухое. В жару, как известно, корни не обеспечивают растения водой, и концентрация сухих веществ в клеточном соке увеличивается. Увеличивается и содержание сахаров. В результате часть растений, давших положительную реакцию на дитиленхоз, после извлечения из почвы оказались незараженными.
Собрали заседание Ученого совета. О причине происшедшего знали многие, но никто не выступил в защиту меня и, главное, моего метода. Мне стало неприятно находиться в ГЕЛАНе и я написал заявление: «Прошу отчислить меня в связи с переходом на пенсию по инвалидности». Просьбу с радостью удовлетворили.
Дальше мне оставалось руководствоваться стихотворением Галича:
Мне теперь одна дорога, Мне другого нет пути. Где тут, братцы, синагога? Подскажите, как пройти.Из евреев-«подавантов», уволенных с работы и ранее занимавшихся наукой, сколотилась довольно большая группа. В основном, это были математики и физики. По воскресеньям они собирались на квартире у А. Воронеля и, чтобы не заплесневели мозги, устраивали семинары. На одном из семинаров выступил и я, рассказав о своих интересах в науке. К сожалению, темы докладов на семинаре были от меня очень далеки и малопонятны. Я перестал их посещать. Между тем, участники семинара рекомендовали мою кандидатуру на замещение вакантной должности профессора в новом университете Израиля в Беер-Шиве.
Я не ощущал себя в среде евреев инородным телом, их идея в стремлении обрести родину мне была понятна. Но я был лишен того, пронесенного через многие поколения, чувства тоски по родной земле («Следующий год в Иерусалиме»), которое влечет евреев туда. Вряд ли я прижился бы в государстве с чуждой мне религиозной идеологией.
А. Воронель предложил мне написать статью в издаваемый им сборник «Евреи в СССР». Я написал «одним дыханием» черновик статьи, в которой проследил эволюцию отношения русских дворян к евреям от гвардейского офицера, который не подавал руки жандарму, черносотенцу и антисемиту, но презирал евреев за отсутствие патриотизма, до выгнанного из института за космополитизм профессора с нерусской фамилией, бывшего барона, который на вопрос, почему он не заявил, что он не еврей, прокартавил: «Газве я мог совегшить амогальный поступок?»
Академик К. И. Скрябин
Осенью 1972 года умер академик К. И. Скрябин. Я долго колебался, идти или не идти на похороны. С одной стороны, мне не хотелось встречаться с гелановцами. С другой — я искренне уважал академика. Каково было его отношение ко мне, я не знаю. В нем сосуществовали и ум и чувство порядочности с осторожностью дипломата.
В 1952 году он принял на работу А. А. Парамонова, выгнанного за менделизм из других учреждений, но в 1970 году, когда было предложено сократить штаты, удовлетворил поданное сгоряча заявление А.А. об уходе на пенсию. Однажды он рассказал, как его арестовали, но ничего не добившись, отпустили через два месяца.