— Но ведь среди них были не только партийные работники, а, скажем, старая интеллигенция. Их-то за что?
— Лично я их не трогал. Даже одного профессора подкармливал. Правильный был мужик. И рассказывал интересно. А романы тискал! До утра не заснешь. Ну, а другие не разбирались. А нашего брата разве всегда законно судят? Вот я как-то захотел «завязать», к честной жизни потянуло. Война, думаю, прошла, теперь все по-другому будет. Сунулся в одно место, в другое… А на меня везде волком смотрят: сидел — значит, опять сядешь.
Ну что я могу сказать по этому поводу? Много нам, фраерам, урки крови в лагере попортили. Не любим мы их огулом. И они нас врагами считают, и мы их. Но вроде бы ни в одной стране нет столько шпаны, урок, как у нас. А правят ими «воры в законе», все — бывшие беспризорники. А кто их сделал, если не советская власть? И отдавали они этой власти должное. К сожалению, часто не в пример нам, политическим. «Честный вор» не пойдет строить карцер или зону. А наш брат?
Последний допрос
…Ася, подав заявление в ОВИР, решила попробовать на себе, что значит лечение полным голоданием, и легла в клинику профессора Николаева. Собственно, записалась она на очередь года два назад, но охотников до голода оказалось так много, что очередь подошла только теперь…
…Незадолго до двадцатилетия своего освобождения из лагерей я начал писать эти воспоминания. Сделал я это буквально на одном дыхании за очень короткий срок. По частям прочитал их своим друзьям. Одни похвалили, другие сказали «сыро, нужно доработать». Я возразил:
— В автобиографической работе должен чувствоваться автор. А автор по натуре небрежен. Стиль его работы — мазки, а не ювелирная обработка. Тщательно причесанная рукопись отдавала бы фальшью.
И отдал, как есть, на машинку. Заканчивалась рукопись эпизодом, как Малоедов, вызвав на допрос А. А. Галича, сообщил ему, что Мюге через два дня арестуют, и взял при этом подписку о неразглашении тайны следствия. Черновик рукописи я отвез к теще на дачу для растопки камина. Не пропадать же макулатуре!
За это время у нас сменили следователя. Теперь дело вел бывший прокурор Е. Д. Мысловский. Он-то и приехал к теще с обыском. Разумеется, изъяли и черновики еще не сожженных кусков рукописи.
Через некоторое время меня вызвали на допрос. Следователь задал три вопроса: почему я, описывая детство, представляю себя ярым антисоветчиком, откуда мне известно о содержании разговора Малоедова с Галичем, и известно ли мне, что группа москвичей написала по поводу меня письмо, в котором клевещет на Московскую городскую прокуратуру — дескать, она препятствует выезду Мюге из СССР.
— Мы, — сказал Мысловский, — никому не мешаем. Не нравится Советский Союз — пусть едет.
Тут же он намекнул, что у Великановой дела плохи. Против нее есть серьезные показания (явно намекая, что ехать следует и ей).
Потом он сделал мне дельные замечания по изъятым частям рукописи. В частности, заканчивалась она так:
«Вот звонок в дверь. Может быть, пришли за мной… А может, за Асей. Мой дом — не моя крепость. Ведь я пока гражданин Советского Союза».
— Зачем так мрачно? Мы, — пояснил он, — предпочитаем арестовывать у себя в кабинете. Вызовем, как Вас, например, на допрос, а потом и предъявим ордер на арест.
И он театральным жестом открыл ящик стола, но, не заметив на моем лице испуга, явно разочаровался, что шутка не удалась.