«Кто-то говорит декаданс, кто-то кричит сюр…»
Кто-то говорит декаданс, кто-то кричит сюр,
Делаю вам реверанс. Слышите, мон амур?
Видите ли, кровь красная пульсом ползет из вен…
Я же умею слезы выжать даже из стен,
Но не из вас, Боже мой, это предрешено:
Спуталось где-то у Боженьки пряжи веретено,
Спуталось в паклю серую, так что не расплести.
Сил нет кричать: «Верую!». Ты уж меня прости…
«Я буду умирать в чужих домах…»
Я буду умирать в чужих домах
И согреваться сном остывших спален,
Блуждать в разрушенных отчаянных мирах
Средь кровью разразившихся проталин.
Я буду гранью среди бытия
Безумного, ненужного комфорта,
Я знаю, что сегодня не твоя —
Я — каравелла брошенного порта…
И рук моих согреть уж не дано
Ни поцелуям, ни прикосновеньям…
Возьми меня на ручки? Как давно
Слова подернулись, испепелились тленьем…
Не видишь света, очи застит тьма,
Она тебе милее и дороже,
А я тогда, в тот день, сошла с ума…
С меня живой в тот день содрали кожу.
«Листочки с текстами из неотправленных стихов…»
Листочки с текстами из неотправленных стихов
И писем, что не знают адресата,
В моих карманах комьями лежат,
Отсроченная будто бы расплата
На фоне всех отъявленных грехов
Свершенных и задуманных когда-то.
Я суеверно их держу при мне,
И сжечь невмочь, и выкинуть не в силах,
Зачем бы свету их тогда явила:
Умолчанный как-будто и не грех,
А так, как неразгрызенный орех,
Валяется на дальней полке слева,
Как этакий скелет, в моем шкафу,
Заполоненный молью стылых сплетен.
Твой образ мне когда-то мнился светел,
И в солнечном сплетении сиял,
Но маски сняты, кончен карнавал,
А этого никто и не заметил,
Тебя во мне никто и не узнал.
«Мне хотелось обмануться и на минуту забыть…»
Мне хотелось обмануться и на минуту забыть,
Что за окном стоит вечная серая ночь,
В этом городе сырости так не нужно любить,
Эманации зла не удастся одной превозмочь.
Я, как рыцарь с картонным мечом и седлом
Без коня, всё пытаюсь от мельниц твоих отстоять
Если не рай, то хотя бы подобие ОМ —
Мантры спокойствия, типа на всё наплевать…
И спадет шелуха от придуманных кем-то обид,
И от шрамов, что в общем давным-предавно
не болят,
Я забыла, что значит, когда появляется стыд,
И что кто-то придумал любовь
на какой-то там ляд…
Я забыла, забыла, забыла, что значит ласкать
Твои руки и шею, и душу в объятьях моих,
Я теперь не пытаюсь по миру с котомкой искать
Что-то в мире такое, что можно делить на двоих.
«Моя любовь не выносит парчовых пологов…»
Моя любовь не выносит парчовых пологов,
Ей нужно, как птице, биться у всех на виду,
На сумасшедшем ветру жерновов
кровавого Молоха
Влететь без раздумий в разверстую адскую пасть,
Чтобы пасть в вечно-чёрные воды. Уйду —
Я кричу тебе. — Я отпускаю тебя, не держу,
не люблю,
Чтоб хранить в коробочке памяти средь
нафталина,
И губки так бантиком, чтобы порочно-невинно
Искать утомленное сердце на дне. Я убью!
Убью тебя, слышишь! В себе разорву, как картину,
Что маслом писала, и кровью малюя холсты, —
Ведь ты не заплачешь, я знаю, ты мне
не поверишь,
Тебе же так проще, так лучше, спокойней и злей —
Ты вывесишь флаг свой оранжевый где-то
на двери:
«Входите! Зафренжу-забаню за пиво и секс» —
«Ну, налей!»
Чего же ты ищешь, сердца разрывая упорно?
Вгоняя иголки, себя не заштопаешь всё ж…
На небе сидят, хохоча, сумасшедшие норны,
Плетут паутину, что рвет затупившийся нож.
Иди же, иди в эти черные воды к Валгалле,
К Тибету ли, к Суздалю, вглубь ли Российской
земли…
Мы оба, наверное, слишком, чрезмерно устали,
Что летопись набело эту создать не смогли…
«Фиолетовый сумрак ночи…»
Фиолетовый сумрак ночи
Всё тревожит беззвездную рябь —
Тишиною оглохшею прочит
Сероватого утра хлябь.
И сухих будыльев незрячих
Гнутся ветром пустые тела,
Волчий вой из лесов означит,
Что метель всё позамела,
Замела и следы, и тропинки,
И дрожит пустотою звук,
У обглоданной лосем осинки
Лишь копытом очерченный круг.
А в оконных проемах не гаснет
Пламя белых зажженных свеч,
Там кому-то читают басни
Про печаль не назначенных встреч.
Считалочка
Кану каплей окаянной
По каемочке стаканной,
Проскользну и кану: кап —
Вот и вышел Божий раб.
«Ты так боишься меня потерять…»
Ты так боишься меня потерять,
Словно что-то нужное, дорогое,
Тебе нужно сердце мое нагое
Каждый раз и заново проверять
На прочность, незыблемость моих чувств,
Каких-то искусов и искусств,
Моих молебнов, моих псалмов,
На состояние чужих умов,
На ревность, ссоры избитых фраз,
Ты щёлкнешь пальцами, чтоб на раз
Вернуть дрессуру, сказать: «Служи!
Пойди мне, милая, докажи,
Что я милее, что я родней»…
Всё жду, прикажешь: «Себя убей!»
Всё жду, надеюсь, что скоро — всё,
Что ветром всё-таки унесёт
Меня, тебя или фантик лжи…
«Пойди, любимая, докажи!»