Вот так приз! Ни за что не догадались бы сами, что в посылке. Восторгам не было края. И только Катя Суровцева, презрительно поджав губы, уронила:
— Сломанная, наверное. Станут они вам хорошую присылать, ждите!.. Хорошая им самим в редакции
нужна.
Андрей едва не задохнулся от обиды:
— Завидки берут, да? Не тебе прислали — вот и злишься.
— Фи, подумаешь — машинка! — продолжала свое Суровцева. — Сейчас машинки уже не в моде, если знать хочешь.
— А что же, по-твоему, в моде? — передразнил завидулю Андрей. «Бананы» небось? А может, надувной портфель? Или сапоги-шляпка?..
Андрей удивил меня. Никогда не думал, что этот тихоня способен так «фехтовать». Ясно, за машинку нашу обиделся. Она была великолепна.
— Ты все сказал? — спокойно осведомилась Катя.
— Все.
— Выдохся, понятно. Так вот, Андрюша, запомни и намотай на ус, пока, конечно, воображемый. Сейчас журналисты на дисплее работают, а пишущая машинка — это для них как автобус у космонавтов. До космодрома доедешь, а на Луну не полетишь. Кстати о «бананах»… Запомни, Андрюша, это уже античная одежда. Отстаешь от моды, отстаешь…
— А я… Я за ней и не гонюсь… — растерянно проговорил Андрей, ошеломленный неожиданным натиском.
Я мысленно аплодировал Кате. Злюка она, конечно. Злюка и завидуля. Но надо отдать ей и должное — приемчик она провела против Андрея чувствительный. Никитенко после ее славного «апперкота» вполне мог плюхнуться лопатками на пол. Уже, кстати, начинал крениться.
Но, к счастью, продолжать Андрею не пришлось. В класс вошел Эммануил Львович, и репутация машинки была спасена. Я защелкнул футляр и поставил машинку под парту, у ног. Она стояла смирно, как портфель.
Эммануил Львович был краток и внезапен.
— Друзья, — сказал он. — Будете писать сочинение.
Мы зароптали. Как же так — ведь сочинение мы собирались писать на следующем уроке, послезавтра. Но Эммануил Львович был тверд.
— Прошу не бунтовать, — улыбнулся он нам, но во взгляде была твердая решимость. — Обстоятельства изменились. Я должен срочно отлучиться до конца урока. Но обязательно вернусь и соберу сочинения. Надеюсь, будет полный порядок?..
Особо великого уныния эта неожиданность, впрочем, не вызвала. К сочинению по картине «Опять двойка» все были в общем-то готовы. Да и отсутствие Эммануила Львовича в классе позволяло… Что и говорить, кое-что позволяло… Правда, тем, кому невмоготу было без этого.
Деваться некуда, мы достали листочки и склонились над ними. Ну и сочинение. Смехота! Уж не разыгрывает ли он нас? Ведь его впору в третьем классе писать, а не в седьмом…
И тут мною вдруг овладело жуткое искушение. Сдавшись ему без боя, я выскользнул в коридор и в приемной директора предстал перед тетей Зиной с необычной мольбой:
— Дайте мне, пожалуйста, четыре листочка и копировальную бумагу.
— Это зачем еще? — удивилась секретарша.
— Тс-с-с, — я прижал палец к губам, кивая на дверь, ведущую в кабинет Мумина Ахмедовича. Тетя Зина поняла мои опасения.
— Директор на уроке.
И не задавая более вопросов, она скучно протянула мне все, что я просил. Вернувшись в класс, я быстро извлек машинку из кобуры, поставил на парту и, быстро разобравшись что к чему, сделал пирог из двух листов, которые прослоил копировальной бумагой, и вставил пирог в каретку.
Пирог был пока сырой, его только предстояло испечь. Была, правда, тревога, что Эммануил Львович может попросту не принять сочинение, отпечатанное на машинке. Но с другой стороны, никто и никогда не предупреждал нас, что нельзя приносить в школу на урок пишущую машинку, а также печатать на ней сочинения. К тому же, я часто слышал от лейтенанта Барханова, что можно все, что не запрещено Законом. Словом, стоило рискнуть…
Кое-какой навык у меня уже был. Ведь я все-таки, как ни крути, редактор отрядной стенгазеты «Улыбка». И мне уже несколько раз приходилось самому печатать на машинке некоторые заметки — чтобы красиво было. Тетя Зина разрешила печатать на своей только раз, а в остальные пришлось ездить на велосипеде в управление рудника, где работал отец. Начальником. Но все равно он не разрешал, чтобы наши заметки печатала его секретарша тетя Лена.