Иван Павлович прошёлся вдоль столов, бегло оценивая наличие реактивов. Спирт, эфир, серная кислота, нашатырь, несколько солей — сульфат меди, хлорид натрия, какие-то ещё, без этикеток. Йод, марганцовка, пара банок с мутноватыми жидкостями — то ли растворы, то ли просто заготовки. Для простых химических тестов — достаточно. Для полноценного токсикологического анализа — конечно, нет. Но выбирать не приходилось.
— Что нам нужно определить, — заговорил он, обращаясь больше к самому себе, чем к Березину. Голос его в этом замкнутом пространстве звучал глухо, почти торжественно. — Белена содержит алкалоиды: гиосциамин, атропин, скополамин. Это вещества, которые воздействуют на нервную систему. В малых дозах вызывают возбуждение, галлюцинации, эйфорию. В больших — паралич дыхания и смерть. Причём смерть может наступить во сне, без судорог, если доза подобрана точно. И тогда человек уходит тихо, с улыбкой, думая, что видит самый прекрасный сон в своей жизни.
Он помолчал, глядя на свои руки, на пробирки, на мутное окно. Мысли его текли медленно, осторожно.
— Если наши умершие получили дозу белены, мы должны найти её следы. Не обязательно в желудке — если яд ввели через укол, его там не будет. Но в печени алкалоиды накапливаются. Там они могут сохраняться даже спустя несколько дней.
Он подошёл к микроскопу, проверил окуляры, покрутил колёсико фокусировки. Механизм работал плавно, без скрипа — микроскопом пользовались часто и бережно.
— Микроскопом мы алкалоиды не увидим, — продолжил он, оборачиваясь к Березину. — Слишком малы. Нужны химические пробы. Реакция Витали — с серной кислотой и раствором аммиака. Если есть атропин, появится фиолетовое окрашивание, потом перейдёт в вишнёво-красное. Можно ещё пробу с хлорной водой и фенолом — но для этого нужны свежие реактивы. Есть у вас хлорная вода?
Березин слушал внимательно, кивая. Слушал так, будто говорил сейчас перед ним не доктор, а человек, прилетевший из будущего, — странно, непонятно, но очень интересно. Глаза его горели тем особенным огнём, какой загорается у людей, когда они вдруг видят просвет в тёмном, запутанном деле.
— Хлорная вода есть, — сказал он уверенно. — У Семёна Марковича, провизора. Он для своих нужд делает. Если надо — сбегаю, попрошу.
— Успеем, — остановил его Иван Павлович. — Сначала образцы. Без них хоть с хлорной водой, хоть с серной — гадание на кофейной гуще.
Березин кивнул, уже соображая, что нужно делать.
— Понял. Значит, нужны образцы. Я сейчас схожу в морг, возьму ткани у тех троих. Что конкретно брать?
— Печень, — ответил Иван Павлович, и голос его стал деловитым, собранным. — Алкалоиды накапливаются в печени. Это первое. Второе — желудок, содержимое, если сохранилось. Даже если яд ввели не через рот, следы могли выделиться с желудочным соком. И третье — кровь, если можно. Но с кровью сложнее: она уже свернулась, изменилась. Но попробовать стоит.
Березин слушал, запоминая.
— Печень, желудок, кровь, — повторил он. — Я мигом.
Он вышел, прикрыв за собой дверь, и шаги его затихли в коридоре. Петров остался в лаборатории один.
Он подошёл к окну — точнее, к тому месту, где оно угадывалось в стене. Сквозь мутное, давно не мытое стекло виднелись только чьи-то ноги, проходящие мимо, да мокрая трава на заднем дворе. Серый свет, запах реактивов, тишина. Хорошее место для размышлений. И для тревоги.
Он достал из портфеля травинку, осторожно положил на чистый лист бумаги, разгладил пальцами. Белена. Hyoscyamus niger. Маленькое, невзрачное растение с перистыми листьями и некрасивыми желтоватыми цветками. Сорванная до рассвета знахаркой, которая встретила его злобой и проклятиями. Которая явно что-то скрывала. Которая боялась.
«Совпадение? — подумал Иван Павлович, глядя на травинку. — Или нить?»
Он вспомнил глаза старухи — чёрные, колючие, полные такой лютой ненависти, что становилось не по себе.
«Чего ты боишься, Ненила? — мысленно спросил он. — Кого ты покрываешь? Или что скрываешь?»
Ответа не было.
Минут через двадцать дверь скрипнула, и вошёл Березин. В руках он нёс завёрнутые в марлю образцы и несколько пробирок с мутноватой жидкостью. Лицо его раскраснелось от быстрой ходьбы, на лбу выступила испарина.
— Вот, Иван Павлович, — сказал он, осторожно выкладывая принесённое на стол. — Печень от всех троих, кусочки приличные, по пятьдесят граммов примерно. Желудок — только у офицера сохранилось содержимое, у учителя и женщины пусто, уже опорожнились перед смертью. Кровь… что осталось, то в пробирках. Но она старая, конечно, за сутки многое изменилось. Боюсь, толку от неё мало будет.