Березин тоже выдохнул — то ли с облегчением, то ли с разочарованием. Скорее, с тем и другим вместе.
— Значит, не белена? — спросил он, откладывая карандаш.
Иван Павлович долго молчал, глядя на пробирки, на колбы, на свои руки, испачканные реактивами. Потом покачал головой, и в этом движении была не столько усталость, сколько раздумье.
— Это ничего не значит, Николай Иванович. Совсем ничего. Если они приняли яд за несколько часов до смерти — а мы не знаем, за сколько именно, — он мог полностью всосаться и вывестись из желудка. В печени могли остаться следы, микроскопические количества, но наши методы слишком грубы. Слишком примитивны. Мы могли просто не уловить.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— И потом… есть ещё один способ.
— Какой?
— Скополамин и гиосциамин могут вводиться не через желудок. Инъекция, например. Подкожная, внутримышечная, даже внутривенная. Тогда в желудке их не будет вообще, а в печени — минимальные следы, которые мы не поймаем при всём желании.
Он посмотрел на Березина в упор, и взгляд его был тяжёлым, почти колючим.
— Вы осматривали тела на предмет уколов? Я смотрел бегло, когда мы были в морге, но мог пропустить. Место укола может быть крошечным, особенно если игла тонкая. Его можно не заметить, если специально не искать.
Березин нахмурился, вспоминая.
— Я смотрел. Руки, ноги, шею, грудь. Ничего не заметил. Да вы и сами смотрели, рядом стояли. Помните?
— Верно, смотрел, — вздохнул Иван Павлович. — И ничего не нашёл.
Следов инъекций там не было. Или они их пропустили. Или их действительно не существовало. Тупик. Глухой, безнадёжный тупик, в котором застряла вся их версия, все их надежды на скорое объяснение.
Иван Павлович подошёл к столу, взял травинку белены, всё ещё лежавшую на листе бумаги, повертел в пальцах. Маленькая, невзрачная, но сколько в ней силы — и убить может, и вылечить, и запутать следствие до полной темноты.
— Нужно всё же узнать, зачем знахарке эта трава, — сказал он тихо, будто размышляя вслух. — И кому она её даёт. И в каком виде. Может, она варит отвары, может, сушит для припарок, может, ещё что-то делает. Осторожно надо, чтобы не спугнуть. Вы можете это сделать, Николай Иванович? Вы здесь свой, вас она знает, не так боится, как меня.
Березин замялся. На лице его явственно читалось сомнение, смешанное с нежеланием следить за старухой, которая, в общем-то, никому зла не делала, кроме своей ворчливости да странных трав.
— Могу попробовать, — ответил он не очень уверенно. — Но если я начну расспрашивать про белену, про то, кому она её даёт — она сразу заподозрит. Ненила баба тёмная, но умная, себе на уме. Сразу поймёт, что неспроста я интересуюсь.
— Тогда просто последите, — посоветовал Иван Павлович. — Где живёт, кто к ней ходит, откуда она травы берёт, нет ли у неё постоянных посетителей. Мы не можем официально — нет оснований, нет фактов. Но частным образом, по-соседски, по-врачебному… присмотреть.
Березин кивнул, хотя в глазах его всё ещё читалось сомнение.
— Сделаю, Иван Павлович. Только… вы правда думаете, что она способна на такое? На убийство? Ненила-то? Она ж всю жизнь людей лечила, травами спасала, когда наша медицина бессильна была. Я сам к ней посылал больных, когда ничего другое не помогало. Неужели она могла…
— Не знаю, — честно ответил Иван Павлович. — Не знаю, Николай Иванович. Но пока это единственная нить, которая у нас есть. Тонкая, гнилая, может порваться в любую минуту. Но нить. А нить, даже такая, лучше, чем ничего.
Он убрал травинку обратно в портфель, спрятал пробирки в ящик стола — пусть пока полежат, может, ещё пригодятся. Потом вымыл руки, тщательно, с мылом, будто пытаясь смыть не только запах реактивов, но и саму безнадёжность этого дня.
— Идёмте, — сказал он. — Хватит на сегодня химии. Надо проведать родственников, может, они вернулись. И заодно узнать, нет ли новых… случаев.
Они поднялись из полуподвальной лаборатории по скрипучей деревянной лестнице. Ступеньки жалобно постанывали под ногами, перила шатались, но держались — как и всё в этой больнице, как и всё в этом городе. Наверху, в коридоре первого этажа, было шумно — обычная больничная суета, хлопанье дверей, чьи-то торопливые шаги, запах щей и карболки, приглушённые стоны из палат. Жизнь продолжалась, несмотря на смерть, несмотря на загадки, несмотря ни на что.
Иван Павлович уже хотел направиться к выходу, когда увидел её.
Медсестра. Совсем девчонка, лет восемнадцати, в белом замызганном фартуке поверх ситцевого платья, стояла посреди коридора и смотрела на них. Лицо у неё было белое, как мел, — та особенная бледность, которая бывает не от болезни, а от сильнейшего потрясения. Глаза расширены так, что, казалось, занимают пол-лица, зрачки чёрные, бездонные. Руки теребили край фартука так, что пальцы побелели, побелели до костяной прозрачности.