Она стояла и смотрела на них, не в силах сделать шаг, не в силах вымолвить слово. И во всей её фигуре, в этом остановившемся взгляде, в этой неестественной бледности было что-то такое, от чего у Иван Павлович похолодело внутри.
— Николай Иванович! — выдохнула она наконец, увидев Березина, и бросилась к нему, забыв о всякой субординации, забыв, что она младший персонал, а он — старший врач. Бросилась, как к единственной защите, как к спасителю. — Там… там…
— Что случилось, Дуня? — Березин схватил её за плечи, останавливая, встряхнул легонько, пытаясь привести в чувство. — Говори толком. Не части, не бойся. Что случилось?
Девушка судорожно сглотнула, перевела дыхание. Глаза её метнулись к Иван Павлович и обратно к Березину — она явно не знала, можно ли говорить при постороннем, но страх пересилил все сомнения.
— Привезли… — выдохнула она, и голос её сорвался на всхлип. — Ещё одного. Только что. На телеге привезли, мужики какие-то, с окраины. Мёртвого… С лицом… — Она зажмурилась, будто пытаясь прогнать страшное видение. — С лицом, как у тех, у остальных… с улыбкой мертвеца…
Глава 5
Петров и Березин переглянулись.
— Где он? — резко спросил Иван Павлович.
— В подсобке у чёрного входа. Положили на лавку, не знали, куда деть. Фельдшер сказал — в морг пока не надо, может, вы посмотрите сначала.
— Ведите, — приказал Березин, и они почти бегом направились за медсестрой к чёрному ходу.
Подсобка оказалась маленькой холодной комнатой, где обычно хранили старые носилки, ветошь и больничный инвентарь. Сейчас носилки были сдвинуты к стене, а на длинной деревянной лавке, покрытой старой рогожей, лежал человек.
Он был накрыт простыней до подбородка. Кто-то уже успел закрыть ему глаза — веки опущены ровно, без усилия. Но главное было видно сразу: на лице застыла улыбка. Мягкая, спокойная, умиротворённая. Та самая.
Петров подошёл, присмотрелся. И застыл.
Широкое, скуластое, обветренное лицо. Русые волосы с проседью. Бородка клинышком. Руки, сложенные на груди, — мозолистые, рабочие, с въевшейся в кожу темнотой, которую не отмыть.
— Господи… — выдохнул Петров, не в силах отвести взгляд. — Я же его знаю…
Егор Кузьмич Смирнов. Столяр из Бобровки. Тот самый человек, который вчера на пароме плакал, рассказывая об умершей жене.
— Знаете? — удивился Березин.
Иван Павлович кивнул, не сразу найдя голос.
— Вчера… на пароме. Мы разговаривали. Он… у него жена умерла. Аннушка. Тридцать лет вместе прожили. Он в Бобровке живёт, столяр. — Петров провёл рукой по лицу, прогоняя наваждение. — А сегодня… сегодня он здесь. Мёртвый. С улыбкой.
Он заставил себя работать. Наклонился над телом, внимательно осмотрел лицо, шею, руки. Перевернул ладони, проверил пальцы, запястья, локтевые сгибы. Ничего. Ни царапины, ни следа укола, ни повреждения. Чистая кожа, только мозоли да старая, зажившая ссадина на указательном пальце.
— Чисто, — тихо сказал он, выпрямляясь. — Никаких следов.
Березин тоже осмотрел, перепроверил.
— Да. Ничего.
Они переглянулись. Улыбка на лице столяра казалась теперь ещё более жуткой — без всякой внешней причины, без следа насилия, просто счастливый сон, перешедший в смерть.
— Кто привёз? — спросил Петров у медсестры, всё ещё стоящей в дверях.
— Мужики какие-то. На телеге. Сказали, нашли утром на улице, у забора. Лежит, говорят, и улыбается. Они спьяну не поняли, думали — дрыхнет. А он холодный уже.
— Кто такие?
— Не знаю. Уехали сразу. Сказали, не хотят с покойником дела иметь.
— А место? Где нашли? Они не сказали?
— Вроде на окраине, — наморщила лоб Дуня, вспоминая. — За собором, где дома кончаются. Там пустырь, забор какой-то. Они мимо шли, увидели.
Петров кивнул. Он ещё раз взглянул на Егора Кузьмича. Вспомнил его слова: «Мне без неё не надо». Вспомнил, как тот сходил с парома — сгорбленный, потерянный, невидящий.
— Он сам, — тихо сказал Петров. — Наверное, сам. Сердце не выдержало. Или просто… не захотел больше жить.
— Тогда почему улыбка? — спросил Березин.
Петров покачал головой.
— Не знаю.
В комнате повисло молчание.
— Что будем делать, Иван Павлович? — спросил наконец Березин.
Петров вышел из подсобки, глубоко вдохнул сырой воздух коридора. Мысли метались, но одна становилась всё яснее.