— Горчичники, — ответил Иван Павлович, лихорадочно соображая. — Если есть горчица — на грудь, на бока, примотать тряпкой. Тепло. И питьё тёплое, с мёдом, если есть. И ещё… — Он вспомнил старые земские рецепты. — Скипидар с нутряным салом, растереть грудь. И в сарае тепло, чтобы сквозняков не было. Соломы ей сухой подстели.
Старик слушал внимательно, кивал.
— Горчица есть. Мёд тоже. Сало найду. А скипидар?
— В аптеке купите. Я скажу, отпустят. — Петров достал блокнот, быстро написал записку. — Дадите аптекарю, он отпустит. И, дед… — он помялся, — если не поможет — режьте. Поздно будет.
Старик взял записку, долго смотрел на неё, шевеля губами. Потом спрятал за пазуху.
— Ладно, — сказал он. — Уважил, московский. Хоть и не ветеринар, а дело говоришь. Поехали.
Он поднялся, кряхтя, поправил рваный зипун, взял вёсла.
Спустились к реке.
Волга вздулась, разбухла, вышла из берегов. Вода, мутная, глинисто-жёлтая, неслась с бешеной скоростью, крутя воронки, таща коряги, доски, целые деревья с корнями. Там, где ещё вчера была переправа, теперь торчали лишь обломки — жалкие щепки, застрявшие в прибрежных кустах.
А в сотне метров от берега, прямо на стрежне, торчала коряга. Огромная, чёрная, мокрая, с растопыренными сучьями, похожими на скрюченные пальцы. Она возвышалась над водой метра на два, и вода с ревом обтекала её, вскипая белыми бурунами.
— Вон она, — сказал старик, кивая на корягу. — Из-за неё всё. Поднялась вода, вымыла корягу со дна. А она, проклятая, как раз на стрежне и встала. Ночью паром на неё и напоролся. Как ножом брюхо вспороло. Хорошо, людей не было, порожняком шёл. А могло бы…
Он покачал головой, сплюнул в воду.
— Теперь, пока не уйдёт вода, не уберёшь. А вода, сама видишь, прёт. Третью неделю дожди. Ещё поднимется — и корягу ту выше поднимет, и лодку мою как щепку перевернёт.
Иван Павлович смотрел на реку. Водяная громада неслась мимо с угрожающей мощью. Волны, даже у берега, были высокие, злые. Лодка старика, хоть и крепкая на вид, казалась теперь игрушечной перед этой стихией.
— И что, дед, доплывем? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Старик хмыкнул.
— А ты уж передумал, московский? — в глазах его мелькнула насмешка. — Не бойсь, не впервой. Я тут сорок лет рыбачу, всякое бывало. Только уговор: сядете на дно, вёсла не трогать, не дёргаться, не орать. Я сам. А если что — Богу молитесь, да покрепче держитесь.
Он столкнул лодку в воду, ловко запрыгнул сам, взял вёсла.
— Садитесь, господа хорошие. Да смотрите — не улыбайтесь, как те покойники. А то не ровён час — и вправду на тот свет раньше времени уйдём.
Петров и Березин переглянулись. Шутка старика, сказанная беззлобно, прозвучала зловеще в этом сером свете, над этой ревущей водой.
Они сели в лодку. Лодка качнулась, заскрипела, но старик уверенно взялся за вёсла.
— С Богом, — сказал он и оттолкнулся от берега.
Лодка отчалила. Едва они отошли на несколько метров, как река подхватила утлое судёнышко, рванула, закрутила. Старик Матвей, вцепившись в вёсла, заскрипел зубами и выругался — длинно, затейливо, с такой смачной виртуозностью, что даже в этом аду стало ясно: работает профессионал.
— Сидеть! — рявкнул он, хотя никто и не думал вставать. — Вёсла не хватать! Молчать!
Лодку швырнуло в сторону. Иван Павлович вцепился в борта так, что побелели костяшки. Березин, сидевший на носу, побледнел до синевы и мелко перекрестился свободной рукой, забыв, что он советский врач и в бога не верит.
Мимо проплыла доска — обломок той самой переправы, — крутанулась в водовороте и исчезла. Следом вынырнуло бревно, длинное, мокрое, чёрное, и пронеслось в каком-то полуметре от борта.
— Мать честная! — заорал старик, уворачиваясь. — Куда прёшь, дубина стоеросовая!
Бревно, разумеется, не ответило. Оно устремилось дальше, к коряге-убийце, и с глухим стуком впечаталось в неё, разбрызгивая воду.
Но главное было впереди. Течение несло их прямо на эту корягу. Она росла, приближалась, чёрная, мокрая, с растопыренными сучьями, похожими на лапы чудовища. Вода вокруг неё кипела, бурлила, вставала белыми гребнями.
— Дед! — крикнул Иван Павлович, не выдержав.
— Вижу! — рявкнул старик. — Не учи учёного! Так надо. Сейчас подойдем ближе, а потом по обводу течения уйдем.
Он налёг на вёсла. Жилы на его шее вздулись, лицо налилось кровью, но лодка слушалась — медленно, тяжело, со скрипом, но слушалась. Они пошли правее, обходя корягу по широкой дуге.
Из воды, прямо перед ними, вынырнула ветка. Длинная, гибкая, мокрая, она хлестнула по борту с такой силой, что лодка заскрипела и накренилась. Вода хлынула через борт — холодная, обжигающая.