— Ёшкин кот! — рявкнул старик, выравнивая лодку. — Чтоб тебя черти драли, лесина проклятая! Чтоб твою мать, чтоб тебя в печку, чтоб тебя на дрова, чтоб тебя…
Ругань полилась затейливым непрерывным потоком.
Вторая ветка ударила с другого борта. Лодка качнулась, черпанула ещё воды. Березин, сидевший на носу, взмахнул руками, едва не вылетев за борт. Иван Павлович рванулся, схватил его за пояс, втянул обратно.
— Держись! — закричал он, перекрывая шум воды.
— А ты не ори! — рявкнул старик. — Гребу!
И он грёб. Грёб так, что казалось, вёсла сейчас переломятся. Лодка рывками, скачками, но уходила от коряги, выходила на стремнину. Вода кипела вокруг, тащила, рвала, но старик, матерясь, проклиная всё на свете, выгребал.
Последняя ветка скользнула по днищу с таким звуком, будто кто-то провёл ножом по стеклу. Лодка вздрогнула, но выдержала.
И вдруг всё кончилось.
Течение ослабло, вода стала спокойнее, берег приближался. Старик ещё пару раз гребанул вёслами, и лодка ткнулась носом в мокрый песок зареченского берега.
Тишина. Только шум реки за спиной да тяжёлое дыхание троих мужчин.
Матвей вытер пот с лица, сплюнул в воду.
— Тьфу ты, — сказал он беззлобно. — Чуть не угробил нас, лесина проклятущая. Ну ничего, я к ей ещё вернусь. С топором вернусь. Изрублю на щепки, на растопку пущу, чтоб ей пусто было.
Он перекрестился на купола собора, видневшиеся на том берегу, и посмотрел на Ивана Павловича.
— Вылазь, московский. Приплыли. Только смотри — назад когда? Я тут ждать долго не буду. Если до вечера не вернётесь — пешком по дну пойдёте.
Иван Павлович, всё ещё сжимая побелевшими пальцами борт, с трудом разжал руки. Ноги не слушались. Березин тоже сидел, бледный, и мелко дрожал — то ли от холода, то ли от пережитого ужаса.
— Ждите, — сказал Петров, вылезая на берег. — Мы вернёмся. Обязательно.
— Ну-ну, — хмыкнул старик, доставая из внутреннего кармана кисет и делая самокрутку.
Дом Егора Смирнова нашёлся быстро — улица в Бобровке была одна, и местные бабы, узнав, что приезжие доктора ищут столяра, сразу закивали и показали: вон тот дом, с резными наличниками.
Дом оказался крепким, добротным, с палисадником и запертыми ставнями. Во дворе — ни души. Только куры копошились в пыли да тощая собака лениво тявкнула из будки.
— Пусто, — сказал Березин, заглядывая в окно. — Один жил видимо.
— Ищем тогда соседа, — сказал Иван Павлович. — Того, кто с ним последним говорил.
Сосед нашёлся через дом. Пожилой мужик, лет шестидесяти, с редкой седой бородёнкой и подслеповатыми глазами, сидел на завалинке и чинил лапоть — занятие, выглядевшее архаично даже для этого захолустья. Увидев незнакомцев, он насторожился, но Березин заговорил с ним по-свойски, объяснил, кто они и зачем.
— А, Егора ищите? — сосед отложил лапоть, вздохнул. — Так уехал. Вчера. В город.
Березин глянул на ивана Павловича, словно бы спрашивая — говорить про смерть?
Иван Павлович кивнул — сказать нужно.
Сказали. Сосед долго молчал. Потом лишь выдохнул:
— Горе то какое! Все хорошо — с Аннушкой своей встретиться на том свете.
— Вы с ним в последнее время разговаривали? — осторожно спросил Петров. — Может, он что говорил странное? Жаловался на что?
Сосед наморщил лоб, вспоминая.
— Давеча, дня три назад. Сидел он на лавочке у калитки, смотрел в одну точку. Я подошёл, посидел рядом. Он и говорит: «Тяжко мне, Кузьмич. Воздуху мало. Дышать нечем». Я думал, сердце, говорю: «Ты бы к доктору сходил». А он усмехнулся так… нехорошо. «Никакой доктор, — говорит, — мне не поможет».
— Больше ничего?
Сосед замялся. Потом понизил голос, оглянулся по сторонам, будто боялся, что кто-то подслушает.
— Был тут, понимаешь, один разговор. Не знаю, стоит ли…
— Говорите, — нетерпеливо сказал Петров. — Любая мелочь важна.
— Ну, дело такое… Егор на старое кладбище ходил. В тот самый день, когда мы с ним разговаривали. Вечером уже. Я видел, как он мимо моих окон прошёл. Я ещё удивился: чего это он в такую темень попёрся?
— На кладбище? — переспросил Березин. — Это где, за околицей?
— Оно самое. Старое кладбище, заброшенное. Ещё до войны там хоронили, а теперь уж не хоронят — новое отвели. А это место… — сосед перекрестился быстро, мелко. — Нехорошее место, господа доктора. Очень нехорошее.
— Чем нехорошее? — насторожился Петров.
Сосед помолчал, покосился на купола собора, видневшиеся за крышами.
— Там, сказывают, ещё в германскую войну, а может, и раньше, самосожжение было. Сектанты какие-то, из тьма-тараканских. Закрылись в избе, что тогда на краю кладбища стояла, и сгорели заживо. Все до одного. И бабы, и дети. Много народу сгорело. За что — бог весть. С тех пор место это проклятым считается. Кто туда ходит — с теми беда случается. Вон, у мельника корова пала, как он туда забрёл. А у тётки Маланьи сын ногу сломал — тоже с кладбища возвращался.