Иван Павлович ещё раз оглядел могилу Ольги. Кто она была? Почему Егор носил цветы именно ей? И почему именно чёрные лилии — редкие, почти символические?
— Надо узнать, кто такая эта Ольга, — сказал он. — И кем она приходилась Егору. Может, родственница? Может, её могила чем-то особенная?
Березин кивнул, но в глазах его читался страх.
— Иван Павлович, может, вернёмся? Пока не стемнело? Здесь… здесь нехорошо. Я чувствую.
— Вернёмся, — согласился Петров. — Но сначала я хочу осмотреть всё вокруг. Если здесь был второй человек, могли остаться и другие следы. Окурки, клочки бумаги, что угодно.
Он начал медленно обходить могилу, расширяя круг. Березин, поколебавшись, последовал за ним, но держался близко, то и дело оглядываясь.
Вокруг было тихо. Только ветер шелестел в траве да где-то далеко каркала ворона. Чёрные лилии на могиле Ольги казались единственным живым пятном в этом царстве смерти.
И где-то там, за оврагом, возможно, всё ещё бродил тот, второй. Тот, кто наблюдал. Тот, кто, может быть, знал правду.
Обратный путь был не легче, а может, и тяжелее. Старик Матвей, дожидавшийся их на зареченском берегу, только крякнул, увидев усталые, перепачканные лица, и молча столкнул лодку в воду.
— Садитесь, — буркнул он. — Да поживее. Тучи вон какие, того гляди ливанёт.
Небо и вправду налилось свинцом, тучи висели низко, почти касаясь воды. Ветер усилился, погнал по реке мелкую, злую волну. Лодка закачалась на воде, как щепка.
Иван Павлович и Березин сели, вцепившись в борта. Старик налёг на вёсла, матерясь сквозь зубы — на погоду, на реку, на свою старость, на «этих городских, которым неймётся».
Середина реки встретила их настоящим адом. Лодку швыряло из стороны в сторону. Та самая коряга, что разбила паром, торчала чёрным скелетом в сотне метров, и вода вокруг неё вставала белыми гребнями.
— Греби, дед, греби! — заорал Березин, когда лодка резко накренилась.
— А ты не ори, не баба! — рявкнул в ответ старик, но по его лицу было видно, что и ему не по себе.
Они уже почти достигли берега. Метров двадцать, не больше. Видны были причальные столбы, кусты, фигура человека, стоящего у воды.
И тут волна, злая, крутая, ударила в борт.
Лодка вздрогнула, накренилась, черпанула воды. Старик выругался так, что, казалось, на том берегу услышали, попытался выровнять, но вторая волна ударила следом, сильнее.
— Держись! — заорал Иван Павлович, но было поздно.
Лодка перевернулась.
Холодная, мутная вода сомкнулась над головой. Петров на мгновение потерял ориентацию, но инстинкт вытолкнул его на поверхность. Он закашлялся, хватая ртом воздух, и увидел рядом Березина — тот отчаянно молотил руками по воде, пытаясь удержаться на плаву.
— Сюда! — крикнул Иван Павлович, хватая коллегу за воротник. — Ко мне! Не брыкайся!
Рядом вынырнул старик Матвей. Он, в отличие от них, держался на воде легко, по-рыбацки, и уже тянул перевёрнутую лодку к берегу.
— Плывите, ироды! — орал он. — Чего встали? Тут мелко уже!
И правда — дно оказалось рядом. Петров встал на ноги, вода доходила до пояса. Березин, кашляя и отплёвываясь, тоже поднялся. Они побрели к берегу, мокрые, грязные, но живые.
Выбравшись на песок, Иван Павлович рухнул на колени, переводя дух. Березин стоял рядом, согнувшись, уперев руки в колени, тяжело дышал. Старик Матвей уже вытаскивал лодку, продолжая ругаться — теперь уже не зло, а скорее для порядка, по привычке.
— Тьфу ты, — выдохнул Березин, выпрямившись. — Живы…
Иван Павлович посмотрел на него, мокрого, с прилипшими ко лбу волосами, с выпученными от пережитого ужаса глазами — и вдруг расхохотался.
Березин уставился на него, не веря своим глазам.
— Иван Павлович? Вы чего?
— Ничего, — Петров всё смеялся, не в силах остановиться. — Просто… хорошо, что живы, Николай Иванович. Хорошо!
Березин помолчал секунду, потом его лицо тоже расплылось в улыбке, и он захохотал — нервно, облегчённо, вместе с Иваном Павловичем. Они стояли на берегу, мокрые, замёрзшие, и смеялись как сумасшедшие, пока старик Матвей не рявкнул:
— Чего ржёте, как жеребцы? Искупались — и будет. Вон, в город тащитесь, пока не окочурились.
Они перестали смеяться, вытирая лица мокрыми рукавами. И тут Иван Павлович заметил человека, стоящего на берегу чуть поодаль.
Старик. Высокий, сутулый, в длинном чёрном пальто, с тростью в руке. Он стоял неподвижно, глядя на них, на разбитую переправу, на бушующую реку. Лица было не разглядеть — мешало расстояние и пасмурный свет, — но вся фигура излучала какую-то спокойную, почти величественную печаль.