Березин проследил взгляд Ивана Павловича и вдруг изменился в лице.
— Господи… — выдохнул он. — Это же… Родион Алексеевич!
Он рванул к старику, забыв про мокрую одежду и холод. Петров пошёл следом, с любопытством разглядывая незнакомца.
Когда они подошли ближе, он смог разглядеть лицо. Лет семидесяти, не меньше, с правильными, благородными чертами, глубокими морщинами и седой, аккуратно подстриженной бородкой. Глаза — живые, умные, внимательные — смотрели из-под нависших бровей с той особенной проницательностью, которая бывает у людей, много видевших и много понявших. Он опирался на тяжёлую чёрную трость, и видно было, что каждое движение даётся ему с трудом — но он стоял прямо, с достоинством, не позволяя себе согнуться под тяжестью лет и болезней.
— Родион Алексеевич! — Березин подбежал к нему, забыв о субординации. — Вы… вы здесь? Что случилось?
Старик улыбнулся — доброй, усталой улыбкой.
— Здравствуй, Николай. Да вот, пришёл посмотреть на разбитую переправу. Говорят, такое творится — век не видано. Решил сам взглянуть, пока ноги носят.
Он перевёл взгляд на Петрова, окинул его быстрым, оценивающим взглядом.
— А это, видать, тот самый московский доктор, про которого весь город говорит?
— Иван Павлович Петров, — представился Петров, протягивая руку. — Из Наркомздрава.
Рука старика была сухой, горячей, с заметной дрожью — следствие возраста или болезни, но рукопожатие твёрдым, уверенным.
— Родион Алексеевич Замятин, — представился старик в ответ. — Бывший земский врач, ныне частная практика. Очень рад познакомиться, Иван Павлович. Наслышан, наслышан.
— Иван Павлович, — вмешался Березин, и в голосе его зазвучало неподдельное восхищение, — Родион Алексеевич — это легенда нашего города. Если бы не он, я бы, наверное, не стал врачом. Это он меня всему научил, когда я только пришёл в земство. А на той войне, в японскую, он в полевом госпитале работал — сутками не спал, людей с того света вытаскивал. Вы даже представить не можете, сколько он жизней спас!
— Николай, Николай, — мягко остановил его Замятин. — Не смущай человека. Было дело, было. Давно. Теперь вот сам еле хожу — подагра замучила, сердце шалит. А он всё меня легендой величает.
Он усмехнулся, но в глазах его мелькнула тень — то ли грусти, то ли усталости.
— Вы уж простите, Родион Алексеевич, что встречаю вас в таком виде. — Сказал Березин.
Замятин кивнул на мокрую одежду Петрова и Березина.
— Вижу, искупаться пришлось. Опасно нынче на реке. Опасно.
— Родион Алексеевич, — сказал Березин, — а вы не замёрзнете здесь? Ветер сильный. Может, проводить вас домой?
— Спасибо, голубчик, — Замятин опёрся на трость. — Но я, пожалуй, ещё постою. Люблю я на Волгу смотреть. Особенно когда она вот такая — сердитая, сильная. В молодости часто здесь рыбачил. А теперь вот только смотрю.
Он помолчал, глядя на реку. Потом перевёл взгляд на Петрова.
— А вы, я слышал, по делу к нам? Про эти… странные смерти? — спросил он негромко. — Николай мне говорил. Тяжёлое дело. Очень тяжёлое. Если нужна будет помощь — я всегда к вашим услугам. Тридцать лет практики, знаете ли, даром не проходят.
— Спасибо, Родион Алексеевич, — сдержанно сказал Иван Павлович.
— Ну и славно. — Замятин кивнул. — А теперь идите, переодевайтесь, грейтесь. А то простудитесь — кто тогда правду найдёт?
Он улыбнулся им на прощание и снова повернулся к реке. Маленький, сутулый, опирающийся на трость.
Они пошли в город. Березин оглянулся на учителя и тихо сказал:
— Золотой человек, Иван Павлович. Золотой. Если бы не он, я бы… да что там говорить. Он мне как отец стал.
Петров кивнул, но ничего не ответил.
Глава 7
В гостиницу Иван Павлович вернулся уже в сумерках. Мокрая одежда противно липла к телу, зубы выбивали мелкую дробь — вода в Волге была студёной, не хуже крещенской. Старичок-портье ахнул, увидев постояльца, засуетился, побежал греть чай, а Петров поднялся в номер, скинул с себя всё и долго растирался жёстким полотенцем, пока кожа не согрелась.
Переодевшись в сухое, он уже собирался лечь и просто провалиться в сон, когда в дверь постучали. На пороге стоял Березин — тоже переодетый, чисто выбритый, но всё ещё с синевой под глазами от пережитого.
— Иван Павлович, — сказал он решительно, — я вас приглашаю. Ко мне домой, на ужин. Супруга моя, Варвара Тимофеевна, такого борща наварила — пальчики оближете. И пироги с капустой. Вы же с утра поди ничего не ели, кроме той каши.
Иван Павлович хотел отказаться. Хотел сказать, что устал, что ему нужно обдумать всё, что случилось за день, что сил нет ни на какие разговоры. Но Березин смотрел на него с такой тёплой, почти умоляющей настойчивостью, что отказаться было невозможно.