Он вздохнул, потянулся к трости.
— Впрочем, я не настаиваю. Я только мысль подкинул. А вы уж сами решайте, что с ней делать.
Он взял чашку, отхлебнул чаю. И вдруг, словно между прочим, добавил:
— А знаете, я ведь за эти дни много думал о смерти. О том, какая она бывает разная. Одни уходят в муках, задыхаются, кричат, мечутся. Другие — тихо, во сне. И я всё спрашивал себя: а что лучше?
В голосе Замятина появились новые нотки — задумчивые, почти исповедальные.
— Вы знаете, Иван Павлович, я тридцать лет смотрел, как люди страдают. Как они мучаются от болей, от которых нет спасения. Как гниют заживо от рака. Как задыхаются от чахотки. Как сходят с ума от сифилиса. Я видел столько страданий, что, наверное, если бы их можно было собрать в одну кучу — они бы гору высотой с Эльбрус составили.
Он помолчал, глядя куда-то в сторону, в темноту за окном.
— И знаете, что я понял? Что иногда смерть — это не зло. Иногда это милосердие. Иногда это единственное, что может прекратить страдания, когда уже ничего нельзя сделать.
Березин слушал, затаив дыхание. Варвара Тимофеевна, присевшая на краешек стула, вдруг часто закрестилась.
— Родион Алексеевич, что вы такое говорите? — прошептала она. — Смерть — это всегда горе.
— Для живых — да, — мягко ответил Замятин. — Для тех, кто остаётся. А для того, кто уходит? Если он уходит без боли, без страха, с миром в душе… Может быть, это и есть настоящий покой? Тот самый, о котором мы молимся: «со святыми упокой»?
Он перевёл взгляд на Петрова. В глазах его светилась глубокая, спокойная мудрость.
— Вот эти ваши умершие, Иван Павлович. Они улыбаются. Они не мучились. Они просто заснули и ушли. Если это болезнь — может быть, она не такая уж и злая? Может быть, природа иногда дарит человеку лёгкую смерть как утешение?
Иван Павлович молчал, поражённый не столько словами, сколько тоном — спокойным, без тени пафоса или фальши. Замятин говорил как человек, который много передумал и много пережил.
— Но если это убийство? — тихо спросил он. — Если кто-то лишает людей жизни?
Замятин вздохнул.
— Тогда это другое. Тогда это грех. Но… — он помедлил, — даже в этом случае стоит спросить себя: а что движет убийцей? Злоба? Жадность? Или… тоже милосердие? Только извращённое, неправильно понятое?
Он покачал головой.
— Впрочем, я старик, мне простительно философствовать. Прошу еще раз извинить, если мысли мои показались вам черными. Это всего лишь мысли. Я ведь тоже горе пережил когда-то. Знаю что это такое носить под сердцем эту боль, которая никакими лекарствами не вытравишь и не излечишь. Но то другая история. Вы, молодые, делайте своё дело. Ищите правду. А я пойду, пожалуй. Спасибо за хлеб-соль.
Он с трудом поднялся, опираясь на трость.
— Родион Алексеевич, может, проводить вас? — встрепенулся Березин.
— Не надо, Николай. Я недалеко живу, да и фонарь у меня с собой. А вы сидите, разговаривайте. Дело у вас важное.
Он пожал руку Петрову, задержав его ладонь в своей чуть дольше обычного.
— Удачи вам, Иван Павлович. И помните: правда всегда проще, чем кажется. Иногда за сложными загадками стоит самое простое объяснение.
Он ушёл, прикрыв за собой дверь. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов.
— Однако пора и честь знать, — Иван Павлович поднялся из-за стола, взглянул на часы. — Совсем засиделся я у вас, Варвара Тимофеевна. Спасибо за ужин, за тепло, за душевный разговор. Век такого не забуду.
— Да что вы, Иван Павлович, — всплеснула руками хозяйка. — Может, ещё по чашечке? Или на ночь молочка тёплого?
— Нет-нет, благодарствуйте. Завтра день тяжёлый, надо выспаться.
Березин тоже встал, потянулся, хрустнув суставами.
— Я провожу вас, Иван Павлович. Сейчас тележку поймаю, мигом домчим. Тут у нас извозчик есть, Ермолаич, он до полуночи дежурит у трактира. Я мигом.
Он накинул пальто, вышел на крыльцо. Иван Павлович задержался на минуту, ещё раз поблагодарил хозяйку, вышел на крыльцо. Березин уже скрылся за углом, слышны были только его удаляющиеся шаги да лай собак где-то вдалеке.
Ночь была тёмная, безлунная. Тучи закрыли небо, и даже звёзд не было видно. Фонари на Московской горели через один — кое-где стекла были разбиты, кое-где просто не зажигали, чтобы керосин экономить. Уличный фонарь прямо у дома Березина не горел вовсе, и Петров стоял в густой, плотной темноте, вглядываясь в сторону, куда ушёл коллега.