Он замолчал, глядя куда-то в сторону, словно видел сейчас не сырой подвал морга, а светлую операционную прошлого.
— Он гениальный диагност, Иван Павлович. Я такого больше не встречал. Бывало, привезут больного — все руками разводят, а он посмотрит, послушает, спросит о чем-то — и говорит: «У него то-то и то-то». И всегда в точку. Сотни жизней спас, если не тысячи. К нему приезжали из других губерний, из Петрограда даже. Просили перебраться в столицу — отказывался. Говорил: «Здесь мое место, здесь люди, которым я нужен».
— А сейчас? — спросил Иван Павлович. — Он же, кажется, уже не работает в больнице?
— Да, — вздохнул Березин. — Лет пять назад ушел. Здоровье подвело. Подагра замучила, сердце шалит. Ему тяжело подолгу стоять у стола, да и зрение уже не то. Но прием ведет на дому, частным образом. К нему очередь, Иван Павлович. Люди едут из соседних городов, села приезжают. Он берет недорого, многим вообще бесплатно помогает. Говорит: «Деньги — бумага, а жизнь — одна».
Иван Павлович слушал, и перед ним вставал образ старого, больного, но мудрого врача, посвятившего жизнь служению людям. Именно таким Замятин и показался ему при встрече на берегу, именно таким он выглядел за ужином — уставшим, но сохранившим ясность ума и теплую, чуть печальную мудрость.
— Он вообще много говорит о смерти в последнее время? — осторожно спросил Иван Павлович.
Березин задумался.
— Вы знаете… я раньше не замечал. А вот вчера, за ужином… — Он запнулся. — Вы же слышали, что он говорил? Про то, что смерть иногда — милосердие?
— Слышал, — кивнул Иван Павлович.
— Я никогда не слышал от него такого, — признался Березин. — Он всегда боролся за жизнь до последнего. Помню, ребенка привезли, безнадежного совсем, все врачи сказали — не жилец. А он трое суток не отходил, и выходил. Говорил: «Пока есть хоть искра, надо дуть, а не гадать, погаснет или нет». А тут вдруг…
Он замолчал, и в тишине подвала было слышно только, как капает вода где-то в углу.
— Может, возраст, — неуверенно предположил Березин. — Люди к старости о душе думают. О том, что будет после. Может, он просто… устал? Столько смертей видел, столько боли…
— Может быть, — согласился Иван Павлович, но в голосе его не было уверенности.
Он вспомнил вчерашний вечер. Уютную столовую, Варвару Тимофеевну с ее пирогами, тихий свет лампы. И Замятина, который говорил о смерти так спокойно, так… философски, будто речь шла о погоде или о видах на урожай.
«Иногда смерть — это не зло. Иногда это милосердие. Иногда это единственное, что может прекратить страдания, когда уже ничего нельзя сделать».
Тогда, за ужином, эти слова прозвучали как мудрость старого человека, много пережившего и много понявшего. Теперь, после того, что они увидели в мозгу Егора, они звучали иначе. Страшно. Зловеще. Как оправдание.
«Если он уходит без боли, без страха, с миром в душе… Может быть, это и есть настоящий покой?»
Иван Павлович вспомнил улыбку Егора. Спокойную, блаженную, счастливую. Таким ли бывает покой? Или это что-то другое?
— Николай Иванович, — сказал он медленно, догадавшись. — А скажите… у Замятина ведь тоже была дочь? Ольга? Которая умерла? Это ведь ее могилу мы нашли на той стороне?
Березин кивнул.
— Была. Давно, лет двадцать назад. Я ее уже не застал, когда пришел в больницу. Говорят, красавица была, умница. Помогала отцу, медсестрой работала. И вдруг умерла. Молодая совсем. Никто толком не знает от чего. Говорили по-разному: и тиф, и несчастный случай, и… — он запнулся.
— И что?
— Не хочу сплетни пересказывать, — твердо сказал Березин. — Я этого не видел, не знаю. А слухи в городе всегда ползут, особенно про таких людей.
Иван Павлович понял: большего от Березина не добьешься. Да и не нужно было. Главное он уже знал.
Замятин — легенда. Гениальный хирург, знающий анатомию в совершенстве. Человек, который умеет делать трепанации. Который тридцать лет резал живых и мертвых. Который потерял дочь при загадочных обстоятельствах. Который теперь философствует о смерти как о милосердии.
И который живет в городе, где люди умирают во сне с улыбкой на лице после точнейшего укола в миндалевидное тело.
— Иван Павлович, — тихо спросил Березин. — Вы думаете… он может быть причастен?
Петров посмотрел на коллегу. В глазах Березина было столько боли, столько нежелания верить в эту страшную мысль, что у Петрова сжалось сердце.
— Я ничего не думаю, Николай Иванович, — ответил он устало. — Пока. Но мы должны проверить все. Любую версию. Даже самую страшную. Даже самую невероятную.