Он повернулся и пошел к выходу. Уже на пороге обернулся:
— И еще… Вы тут со старухой этой, с Ненилой, разобрались? Говорят, она на вас с ножом кидалась. А вы ее отпустили. Зачем?
Иван Павлович усмехнулся.
— Она больна. Ей лечиться надо, а не в тюрьме сидеть.
— Лечиться, — повторил Копылов с кривой усмешкой. — Чудные вы люди, московские доктора. У нас тут таких не понимают. Баба припадочная, могла зарезать, а вы ее — лечить. Ну-ну.
Он вышел. Шаги затихли на лестнице.
Петров остался один. Он подошел к столу, накрыл тело Егора простыней, потом сел на табурет и задумался.
Разговор был неприятный. Очень неприятный. Копылов явно пришел не просто так — за ним кто-то стоял. Или он сам чувствовал, что расследование заходит на территорию, куда лучше не соваться.
«Значит, я на верном пути, — подумал Иван Павлович. — Если они хотят, чтобы я уехал, значит, бояться, что я найду правду.»
Он поднялся, собрал инструменты, спрятал образцы. Работы было много. А времени — неизвестно сколько.
Ближе к обеду, когда Иван Павлович уже заканчивал приводить в порядок записи после вскрытия, в дверь морга постучали.
— Иван Павлович! Николай Иванович! Вы тут? — раздался женский голос.
Березин, который все заглянул к доктору, сидел в углу на табурете, мрачный и задумчивый, встрепенулся.
— Варя? — удивленно сказал он и пошел открывать.
На пороге стояла Варвара Тимофеевна — раскрасневшаяся с холода, в пуховом платке, накинутом поверх пальто, с большой корзиной в руках. Из корзины вкусно пахло горячими пирожками и еще чем-то, отчего у Ивана Павловича, вспомнившего, что с утра маковой росинки во рту не было, предательски заурчало в животе.
— Вот, — сказала она, входя и ставя корзину на свободный табурет. — Сидите тут, голодные, небось, с самого утра. Я вам поесть принесла. Щи в горшочке, пирожки с капустой, чай в термосе. Ешьте, пока горячее.
— Варя, — Березин смотрел на жену с такой теплотой, что даже мрачное выражение его лица смягчилось. — Ну зачем ты… Сама тащилась через весь город…
— А кто ж вам принесет? — она махнула рукой. — Больничные щи ваши я знаю — вода водой. А вам силы нужны. И вам, Иван Павлович, тоже. Вы уж не побрезгуйте, поешьте с нами.
Иван Павлович хотел отказаться — неловко как-то, чужая женщина тащится через весь город, а он тут… Но запах пирожков был таким соблазнительным, а усталость и голод взяли свое.
— Спасибо, Варвара Тимофеевна, — искренне сказал он. — Вы нас просто спасаете.
— Вот и славно, — обрадовалась она. — Где тут у вас можно по-человечески поесть?
Под «по-человечески» в морге, конечно, ничего не нашлось. Но Березин привел их в маленькую комнатку рядом с ординаторской — тесный кабинетик с продавленным диваном, обшарпанным столом и единственным окном, выходящим во двор. Здесь было тесно, но чисто, и пахло не формалином, а старыми бумагами и табаком.
Варвара Тимофеевна быстро накрыла на стол — достала горшочек с горячими щами, разложила пирожки на газете вместо скатерти, разлила чай в алюминиевые кружки. Еда была простой, но такой домашней, что у Ивана Павловича на мгновение защемило сердце — вспомнилась Москва, своя кухня, жена…
— Ешьте, ешьте, — приговаривала Варвара Тимофеевна, пододвигая к ним горшочек. — Вы, Иван Павлович, не стесняйтесь, берите побольше. На вас лица нет, худой какой, не кормят вас в этой гостинице.
Иван Павлович улыбнулся и послушно взял ложку.
Обедали втроем в тесной комнатке, прижавшись друг к другу за маленьким столом. Щи оказались наваристыми, пирожки — румяными, с хрустящей корочкой. Иван Павлович ел и думал о том, как же все-таки меняется человек вдали от дома — мелочи, на которые дома не обратил бы внимания, здесь становятся почти событием.
— А утром к нам Копылов приходил, — вдруг сказал Иван Павлович, отрываясь от тарелки. — Из отдела управления. Разговор был неприятный.
Варвара Тимофеевна насторожилась.
— Степан Ильич? — переспросила она, и в голосе ее появились тревожные нотки. — И что ему надо было?
— Да вот, — Березин покосился на Петрова, — интересуется, долго ли Иван Павлович еще у нас пробудет. Народ, говорит, шепчется, боится заразы. И вообще, намекал, что лучше бы поскорее закончить и уехать.
— Ах, Копылов… — Варвара Тимофеевна покачала головой, и на лице ее появилось выражение брезгливости. — Нехороший человек. Вы, Иван Павлович, с ним поосторожнее.
— Почему вы так говорите? — спросил Иван Павлович, откладывая ложку.
Варвара Тимофеевна помялась, но, видно, не говорить не могла.
— Да он еще при старом режиме в полиции служил, — сказала она вполголоса. — Околоточным надзирателем. Потом, когда революция, быстро перекрасился, в совдеп подался. Такие всегда к власти льнут, где бы она ни была. А народ про него разное говорит… Говорят, он и в ЧК стучал на своих, и в продразверстке усердствовал сверх меры. Мужиков пороли за недоимки, а он командовал. Нехороший человек, одним словом. Вы с ним ухо востро держите.