— Я знаю, — перебил его Петров. — Я тоже об этом думаю. Не складывается что-то у меня картина в голове.
Он посмотрел в тёмное небо, на котором не было ни звёзд, ни луны.
— Либо он невиновен, Николай Иванович. Либо он гениальный актёр. И тогда нам придётся очень трудно.
Они пошли в темноту, оставив за спиной дом Замятина с его тайнами, его болью и его чёрными лилиями.
Глава 11
Если не Замятин, тогда кто? Кто убивает людей, дарит им улыбку смерти… и, может быть, избавление? Моральное чудовище, чувствующее себя спасителем — самое худшее, что только можно представить.
Умывшись, Иван Павлович прошелся по комнате. Этот небольшой номер в гостинице «Коммерческое подворье» пришелся доктору по душе. Накрытый вышитой салфеткой комод, верно, заставший еще времена Александра Освободителя, высокая кровать с панцирной сеткой, умывальник в углу. На стене висела пожелтевшая литография с видом Крыма, тоже, вероятно времен Крымской войны. Стоявший на подоконнике горшок с геранью добавлял уюта. Все кругом выглядело опрятно и как-то по-домашнему мило.
Подойдя к окну, Иван Павлович глянул во двор, заросший поникшими кустами сирени. Утро выдалось солнечным, но прохладным. Дворник, шурша метлой, подметал опавшие листья, двое мужичков с топорами готовились колоть дрова, огромной кучей сваленных невдалеке от ворот.
Было воскресенье. В Петропавловском трехглавом соборе на главной городской площади звонили колокола, отзывавшихся малиновым перезвоном во всех прочих церквушках. Хорошо так звонили, благостно и, вместе с тем, красиво. Доктору даже на миг показалось, что эту мелодию он уже слышал… То ли у Эмерсона, то ли у «Металлики» что-то подобное было…
В коридоре, за дверью, вдруг послышались громкие голоса. В дверь постучали… Интересно, и кого же это принесло-то с утра пораньше? Тем более, в выходной день.
Иван Павлович молча откинул крючок.
— О! Говорю же — доктор встает рано.
На пороге возник Березин, за которым маячила щуплая фигура портье, впрочем, тут же и удалившегося.
Коллега выглядел весьма озабоченным. Пальто нараспашку, старинного покроя сюртук расстегнут, галстук повязан криво — видно, что человек куда-то спешил, торопился. Об этом же говорило и бледное, несколько растерянное, лицо.
— Иван Палыч! Слава Богу, не спите.
— А что случилось-то? — доктор почувствовал, как холодеет сердце. — Неужели… еще один?
— Тьфу ты… Нет, нет, слава Богу! — машинально перекрестился Березин. — Просто мальчишку привезли… С Сазонова, это окраина наша. Дуняша, медсестра прибежала — говорит, парень-то плох… Словно бы молнией его… А ведь похоже, знаете! Нет, право же, похоже. Я глянул, сделал укол… Думаю, вам покажу… Одна голова хорошо… У меня тут и извозчик… ждет.
— Понял, понял, Николай Иваныч, — Иван Павлович взял коллегу под локоть. — Это хорошо, что вы зашли… Сейчас оденусь — и едем.
Пролетка ходко покатила по мостовой. В облезлом золоте соборных куполов сияло солнце. Открывались лавки, уличные торговцы выкладывали на рядки свой нехитрый товар. За коляской увязался вдруг бродячий пес — черный и кудлатый — и долго бежал позади, лаял.
— От ведь привязался, аспид! — обернувшись, бородатый извозчик сурово погрозил собачине кнутом. — Ужо, отведаешь!
То ли угроза подействовала, то ли собаке надоело бежать, а только псинище, махнув хвостом, юркнул в ближайший переулок.
Пролетка свернула на набережную. С высокого волжского берега виднелась длинная деревянная лестница, уступами спускавшаяся к пристани. От реки тянуло осенним ходом, пахло соленой рыбой, дымом и дегтем. Утреннее октябрьское солнце золотило верхушки тополей.
Иван Павлович вдруг поймал себя на мысли, что он уже привык к этому уютному городку, ныне оторванному от мира. Привык к широким торговым улицам, к двухэтажным купеческим особняками, пусть даже и наполовину пустым, с выбитыми стёклами и заколоченными дверями. Что поделать… Революция, гражданская война… Но жизнь все же постепенно возвращалась!
Впереди показалось двухэтажное кирпичное здание с облупившейся краской на окнах — больница.
— Приехали, господа!
— Благодарю! На вот, любезный…
Протянув возчику двухгривенный, Березин выбрался из коляски. Следом за ним вылез и доктор.
Все то же, все, как везде… Длинные коридоры, пропахшие карболкой и щами, палаты на шесть-восемь коек, занятые больше чем наполовину. Муж, правда, стало поменьше — осень.
— Ну, как Матвей? — подойдя к посту, осведомился Николай Иванович.
— Спит, — медсестра — ясноглазая шатеночка в белом халате поверх синего ситцевого платьица с явным облегчением улыбнулась.